Купол (СИ), стр. 26
Жаров подумал и сказал, что не хочет. Пыжов, сидевший рядом, спросил, как же тогда остановить поезд, если не под откос, и Шатров показал на семафор.
— Красным светом, старшина. Как в городе. Немцы, они на красный не ездят. Орднунг.
— А если поедет, товарищ лейтенант?
— Тогда Кулешов положит ему мину под колёса. Под паровоз. Паровоз встанет, вагоны останутся.
Кулешов, услышав, сказал, что попасть миной в колесо движущегося паровоза ночью — это задача со слишком многими неизвестными, и что он просит обеспечить ему хотя бы одно известное. Шатров обеспечил ему Ефрема Кузьмича.
Шатров лёг у семафора. Пахло креозотом и берёзовыми почками. Над головой пел соловей.
В горах слушал цикад, в городе — капли с разбитых крыш. Под соловья в засаде ещё не лежал. За пением не слышно шагов. Наконец птица стихла. С юга донёсся поезд.
Эшелон встал у семафора в два сорок, в точности как обещал Ефрем Кузьмич.
Паровоз подошёл медленно, шипя, с длинным свистком, требующим открыть путь, и остановился в двадцати метрах от семафора, окутанный паром. Из паровозной будки высунулся машинист, пожилой, в промасленной фуражке, и крикнул стрелочнику, чтоб открывал. Ефрем Кузьмич, стоявший у будки с фонарём, крикнул в ответ, что путь занят, что встречный, что ждать минут десять.
Машинист выругался, скрылся в будке. На пулемётной платформе завозились. Из переднего вагона вышли двое с фонарями. До будки дошли — дальше нет.
Жаров с тройкой забрался на паровоз с другой стороны. Ведерников и кочегар подняли руки. Сапёр приложил палец к губам.
Кулешов положил первую мину на платформу с пулемётом. Попал он не в саму платформу, а в мешки на её краю, и пулемётчики, выброшенные взрывом, покатились по насыпи. Стрижов с пятёркой ударил по переднему классному вагону из рощи, в окна, и в вагоне погас свет. Пыжов с другой пятёркой бежал к хвосту, ко второму классному.
И вот тут началось то, чего Шатров боялся больше всего.
С задней площадки ударил пулемёт — вдоль товарных вагонов. За досками закричали. Шатров прижал голову к насыпи. Стрелять в ответ нельзя: рядом люди.
— Серафим! Хвостовой вагон! Площадка!
— Не могу, товарищ лейтенант! — Кулешов, стоявший у миномёта в двадцати шагах, развёл руками. — Рядом товарный! В двух метрах! Осколки пойдут в товарный!
На площадке мигали вспышки. Между очередями — три, четыре секунды. В паузах крик стихал, затем начинался снова.
— Жаров! — крикнул Шатров в сторону паровоза. — Кирилл! Двигай паровоз! Назад! На метр!
Жаров обернулся к машинисту, передал приказ. Ведерников кивнул. Паровоз толкнул состав назад. Загрохотали сцепки, в вагонах попадали люди. Пулемётчик вывалился с задней площадки на насыпь вместе с оружием. Пыжов успел раньше, чем он поднялся.
Бой кончился через десять минут. Из переднего классного вагона немцы выходили с поднятыми руками, их было девятнадцать. Из заднего не выходил никто.
Вагоны открывали ломами: замки на дверях были висячие, амбарные, и ключи от них остались где-то у начальника конвоя, которого никто не мог найти. Открывали по одному, от головы к хвосту, и из каждого вагона на насыпь, в темноту, в свет фонарей, высыпали люди. Девки в платках, в тулупах, в ватниках, парни в кепках, мальчишки, почти дети.
Люди прыгали на насыпь. Кто плакал, кто смеялся. Один парень сел на рельсы и больше не встал без помощи. Шатров шёл от вагона к вагону, искал гридинских. Пахло мочой, потом, мокрой соломой. На полу оставались узелки и корзины.
В одном вагоне Шатров увидел на полу самовар, медный, начищенный до блеска, и девчонку лет пятнадцати, которая сидела рядом с ним, обняв его обеими руками, и не хотела выходить, пока самовар не вынесут вместе с ней. Самовар вынесли.
В другом вагоне на стене углём было написано, крупно, неровно: «Мама, нас везут в Германию. Зоя Карпова, Семлёво». И ниже, другим почерком: «Мы тоже здесь были». Шатров постоял у этой надписи и пошёл дальше.
Гридинских нашли в седьмом. Маня Фролова повисла у Шатрова на шее. За ней спрыгнули старшая Лыкова, Дуня, Настя Сёмина и девчонка из Кузьминского. Маня спрашивала про младшую Лыкову. Шатров сказал: жива, в больнице. Она заплакала сильнее.
У двенадцатого вагона Шатров остановился: там уже работал Стрижов.
Стрижов бил ломом по замку, и замок не поддавался, и изнутри, через щели, ему говорил девичий голос, спокойный, насмешливый. Голос говорил, что если товарищ боец будет бить по замку, а не по петле, то простоит тут до утра. Стрижов перестал бить, оглядел петлю и ударил по ней. Петля отлетела с первого раза. Дверь поехала в сторону, и в проёме, в свете фонаря, стояла девушка, высокая, в сером платке, в мужском пиджаке, с тонким лицом и с глазами, которые смеялись, хотя сама она не улыбалась.
— Вот. А вы по замку. Замок у немцев железный. А петли наши, советские, из жести.
Стрижов протянул руку. Девушка спрыгнула сама, прошла мимо и обернулась.
— Тоня, — сказала она. — Рыбакова. Из Вязьмы. Спасибо, товарищ боец.
— Стрижов, — сказал Стрижов. — Рэм. Мастер спорта.
— По открыванию дверей?
— По лыжам, — сказал Стрижов и почему-то покраснел.
— Жалко. Снег-то сошёл.
Утром в роще сидели пятьсот человек. Пыжов пересчитал, подошёл к Шатрову.
— Товарищ лейтенант. Их пятьсот.
— Я знаю, старшина.
— Их кормить надо. Пятьсот человек. У меня на отряд еды на три дня. Если их кормить, у меня еды на три часа.
— Корми, старшина. Три часа им хватит. Потом они разойдутся.
Пыжов выложил банки, сухари, сахар, горох и пшено. Генеральский шмальцфляйш открыл сам. Бойцы переглянулись. На трёх кострах поставили вёдра. Девчонки мешали кашу с тушёнкой, раздавали по полполовника в котелки, кружки, крышки. Пыжов следил, как пустеет запас.
— Товарищ старшина, — сказала ему одна из девок, круглолицая, в красном платке, протягивая кружку с кашей. — А вы сами-то ели?
— Я не хочу.
— Ешьте. — Девка сунула ему кружку в руки. — Вы на себя посмотрите. Щёки провалились.
Пыжов взял кружку, сел на рельсы. Пустой вещмешок положил рядом. Начал есть.
К полудню жители ближних деревень ушли с партизанскими проводниками. Семьдесят парней Лопатин увёл к Дедушке. Ещё шестьдесят, почти одни девчонки, остались: дома сожжены или заняты немцами. Шура пришла из Дорогобужа, осмотрела их.
— Забираю.
— Всех шестьдесят?
— Всех, кто будет работать. — Шура оглядела девчонок. — У меня в больнице шестьдесят раненых и две санитарки, из которых одна Лыкова, которой пятнадцать лет. Аркадий Львович спит по три часа. Мне руки нужны. Мне всё равно, чьи.
Шура повела их в Дорогобуж, на ходу назначая стирку, кухню и уход за тяжёлыми. Стрижов сопровождал. Шёл рядом с Тоней, рассказывал про первенство Москвы. На полпути она перебила:
— А кроме лыж что умеете?
— Часовых снимать.
— Это видела. Воду носить умеете? Сорок вёдер сегодня.
До ночи Стрижов носил воду. Потом сел на больничном крыльце, растирал плечи. Тоня принесла остывший чай. Посидела рядом, забрала пустую кружку, ушла. Утром Стрижов попросился в больничную охрану. Шатров отказал. Тот даже не обиделся.
Железнодорожников было четырнадцать. Мобилизованные по всей линии, от Смоленска до Брянска, машинисты, путейцы, стрелочники, связисты, которых немцы везли в Германию. Они сидели у будки Ефрема Кузьмича, курили махорку, которой Пыжов выдал им по щепотке, и разговаривали о своём. Шатров подсел к ним под вечер. Железнодорожники знают всё, что ходит по их дорогам.
— Вяземская линия что, — сказал машинист Ведерников, тот самый, которого Жаров снял с паровоза. — Вяземская линия ерунда. Тут одни теплушки ходят да ваши эшелоны. А вот на Брянск, с Вязьмы на Брянск, там, товарищ командир, с середины апреля такое пошло, что я за тридцать лет не видел. Цистерны. Составами, по сорок штук. Бензин. И платформы, а на платформах под брезентом танки. Я сам водил два состава, неделю назад. От Вязьмы до разъезда на Угре. Там их разгружают и гонят куда-то на север, к вам сюда.