Купол (СИ), стр. 24

Вадик побежал, пригнувшись, и Шатров потерял его из виду.

Пелагея вывела детей через задний двор.

Шура потом рассказала: Пелагея схватила Нюрку и Митьку, позвала соседских. Повела через двор, мимо хлева к лесу. Девять детей, от трёх до двенадцати.

Дети держались цепочкой, шли вдоль плетня. У конца плетня Пелагея пропустила всех вперёд, указала на лес.

Дети побежали по выгону. Пелагея повернулась к огородам. Шура видела, как она упала, когда Митька добрался до опушки. Кто стрелял — не разобрала.

Кулешов сидел в воронке за огородами. В очках было выбито одно стекло.

— Ориентиров не вижу!

Шатров считал плетни от колодца, кричал номера. За баней снова взорвалось.

Каратель перелез плетень прямо перед ним, поднял руки. Шатров не выстрелил. Тот бросился назад — его срезало с другой стороны. Из разбитого окна пахло горелым куличом.

К четырём отбили реку и дорогу. Каратели отступили. От трёх крайних изб увели двенадцать жителей: двух стариков, женщин и девчонок. Стрижов догнал их у берега. Колонну уже гнали по льду на ту сторону. Он не стрелял.

Буряк прискакал со своими на рассвете, когда всё уже кончилось, на взмыленных конях, и долго ходил по двору, между опрокинутыми столами, по раздавленным куличам, по яичной скорлупе, рыжей от луковой шелухи. Сивоконь, который ушёл в свою деревню за полночь, пришёл с ним и первым делом нашёл глазами Шуру, стоявшую у крыльца с забинтованной рукой, и только потом всё остальное.

— Задело? — спросил он.

— Щепкой. Ерунда. — Шура отдёрнула руку. — Иди лучше помоги. Там у колодца раненые.

На рассвете Пелагею положили на её лавку под образами. Шура обмыла лицо, перевязала чёрный платок. Нюрка и Митька сидели на полатях, не плакали. Митька вертел деревянное яйцо: Пыжов отдал ему, когда нашёл детей у леса.

Шатров сидел у стола и долго не мог понять, что делать с руками. Он положил их на стол, потом убрал на колени, потом опять на стол.

На столе стоял надрезанный кулич с дыркой от пули. Пыжов ждал у двери. Кулешов держал в руке разбитые очки. Стрижов, мокрый до пояса, встал у печи.

— Товарищ лейтенант, — произнёс он. — Их к станции гонят. По льду. Двенадцать человек. Там Маня Фролова, Катя Кошкина, сёстры Лыковы… Там девчонки совсем. Им по шестнадцать.

— Знаю, Стрижов.

— Лёд плохой. Трещит. Через неделю пойдёт. Если догонять, то сейчас.

Шатров посмотрел на сложенные руки Пелагеи. Потом на детей. Митька прижал яйцо к груди.

— Буряка ко мне, — сказал он. — И Жарова из Дорогобужа. Всех, кто может стоять. Через час выходим.

Пыжов достал последние сардины, поставил рядом с куличом. Пелагея любила их: говорила, в детстве такую рыбу ловили в Днепре. Банку старшина обратно не убрал.

Глава 18

В девятом часу вышли к обрыву. Стрижов увидел колонну и выругался.

Два часа шли лесом без остановок. Пелагея осталась под образами. Шура увела детей в больницу. Хорн обещал не трогать Сокольники. Про Гридино не обещал.

У стволов чернели проталины. Лес кончился обрывом. Внизу по реке шли каратели.

Дорогу размыло. Колонну вели по льду, вниз к железнодорожному мосту и станции, за излучиной. Семь километров. На реке стояла талая вода, у берегов темнели промоины. Люди растянулись метров на двести.

Впереди человек двадцать карателей в чёрных шинелях. Потом заложники, кучкой, двенадцать человек, связанные попарно за руки верёвкой. Позади ещё человек двадцать. Шли осторожно, обходя промоины, и шаги их по мокрому льду было слышно даже на обрыве: не хруст, как зимой, а шлёпанье, как по луже.

— Лёд плохой, — сказал Лука Ефимыч, который привёл их к этому обрыву короткой дорогой через лес и теперь лежал рядом, держа трубку в зубах, незажжённую. — Он с краёв уже отошёл. Посередине держит, а у берегов нет. Им до моста ещё версты четыре. Если посередине пойдут, дойдут. Если к берегу, провалятся.

— А нам к ним как?

— Вам к ним никак, командир. Вам по льду к ним не выйти, с берега не пройдёте, там промоины в сажень. Разве что лодкой. А лодок нету.

В бинокль Шатров различил связанных за руки девчонок. Маленькая в синем платке споткнулась. Соседка удержала её за локоть.

Замыкающие оглядывали лес и обрыв. До моста им час, может, полтора.

— Серафим, — произнёс он. — Сколько мин?

Кулешов, лежавший позади, с миномётом, который он притащил на себе через лес вместе с Вадиком Морозовым, ответил, что двадцать две, немецких.

— Лёд пробьёт, Серафим?

— Этот лёд, товарищ лейтенант, пробьёт и граната. Он гнилой. Мина его не пробьёт, мина его разломает. Метров на пять вокруг.

— Тогда слушай. Вон там, впереди колонны, метров за двести, где река поворачивает. Видишь, где лёд темнее? Туда. Не в колонну, Серафим, перед колонной. Поставь мне там воду. От берега до берега, сколько сможешь. Чтобы им не пройти.

Кулешов глянул в бинокль туда, куда показывал Шатров. Таблицы он поднёс к уцелевшему стеклу. Губы у него шевелились, он считал.

— Шесть мин, — сказал он наконец. — Может, восемь. Если лёд такой, как я думаю. А если не такой, то двенадцать. И ещё. Если я поставлю им впереди воду, они повернут назад. А сзади у них тоже лёд, и они его уже прошли, и он уже тоже трещит.

— Тогда пусть поворачивают. Назад, к Гридину, к нам. Там Буряк.

В девять сорок разрыв поднял лёд перед колонной. В трещины хлынула вода. Вторая мина легла рядом, третья ближе к левому берегу. После шестой поперёк реки открылась чёрная полоса. По краям качались льдины.

Колонна остановилась.

Головные сбились в кучу, показывали на воду и берега. Один выстрелил к обрыву. Другой бросился к правому берегу, провалился по пояс. Его вытянули. Девчонки теснились в середине.

Потом один из карателей, видимо, старший, закричал, и колонна начала поворачивать назад, вверх по реке, к Гридину.

— Пошли, — сказал Шатров. — Вниз, к воде. Стрижов, берёшь людей на правый берег. Пыжов на левый. Огонь только по чёрным. По заложникам никто не стреляет, даже если чёрный за ними прячется. Кто выстрелит в заложника, будет иметь дело со мной.

Спустились оврагом, скользя по мокрому снегу. У поворота вышли к реке. Колонна возвращалась к ним. Люди смотрели под ноги: после разрывов лёд трещал.

С обрыва ударил пулемёт. Каратели легли на лёд, заложники тоже, и лёд под ними, под тяжестью сорока человек, лежавших на одном пятачке, стал прогибаться. Шатров видел это с берега. Вода выступила поверх льда, вокруг лежавших, сначала лужей, потом озером.

Передние каратели побежали к левому берегу. Вошли по пояс в промоину, потащили на верёвках пятерых заложников. Задние рванули вправо — на Стрижова. Семеро остались посреди реки. Рядом лежали трое убитых карателей. Под ними выступала вода.

— Жердь! — крикнул Шатров. — Жердь давайте, доски, что есть!

Вадик сбросил шинель, ступил на лёд. Широко расставил ноги, пригнулся. Вода поднималась вокруг сапог. Добрался до девчонок, перерезал верёвку. Маленькую в синем платке поднял, толкнул к берегу. Она поползла. Вадик взялся за вторую. Лёд под ним просел.

— Вадик! Назад, Вадик!

Он поднял Катю Кошкину, толкнул следом. Повернулся к старикам, шагнул. Лёд разошёлся, Вадик ушёл под воду. Даже руками не взмахнул. Пыжов сбросил мешок, побежал к реке. Шатров схватил за шиворот, удержал.

— Нельзя, старшина. Нельзя. Двоих положим.

— Он же там… он же сапёром хотел… — Пыжов перестал вырываться. — Товарищ лейтенант. Он же у меня ещё банку не выбрал. Не успел.

Через полчаса Лука принёс слегу из лесной сторожки. Стрижов с тремя бойцами связались верёвкой, вытащили стариков и остальных по одному.

Всего спасли семерых: двух девчонок — Катю Кошкину и маленькую в синем платке Маню Лыкову, младшую из сестёр, — двух стариков и трёх баб. Пятерых каратели увели через промоину на левый берег и дальше, к мосту, к станции: Маню Фролову, старшую Лыкову, Дуню, Настю Сёмину из крайней избы и ещё одну, которую Шатров не знал. Буряк со своими пытался перехватить их у моста, но у моста стоял немецкий пост с пулемётом, и конники отошли, потеряв двоих.