Купол (СИ), стр. 17

Ночью мороз опускался до двадцати пяти. Костров не разводили: немецкие миномётчики видели насыпь. Спали в землянках по шесть человек на три шинели. Пахло асфальтом, глиной и потом.

Пыжов выдавал банку на двоих. Промёрзшую тушёнку рубили, отогревали кусочки во рту. Кулешов уверял: калорий столько же, всё остальное — психология.

Ему никто не верил. Лёня, у которого после Гридина по-прежнему болели пальцы, спал в обнимку с рацией, чтобы не замёрзли батареи, и ругался во сне азбукой Морзе, постукивая пальцами по корпусу. Стрижов однажды разобрал, что он там стучит, и отказался пересказывать, сказав только, что радисты, оказывается, знают такие слова, каких не знают даже лыжники.

Немцы пришли на четвёртый день, с запада, с той стороны, откуда их и ждали.

С запада вышли два бронетранспортёра. За ними — около двухсот пехотинцев по сторонам шоссе. Следом выкатились два лёгких танка с короткими пушками. Шатров проверил позиции противотанковых ружей. Их выменяли у второй волны за мешок шоколада. Ещё было двадцать бутылок с бензином и связки гранат. Подпустить ближе.

На ста метрах Федот Кривцов пробил первому танку борт. Танк загорелся. Второй развернулся, ушёл. Бронетранспортёры встали в полукилометре и открыли огонь по насыпи. Пули рикошетили от мёрзлого асфальта.

Пехота шла перебежками. Шатров подпустил на триста метров, дал сигнал Кулешову. Миномёт стоял за насыпью, в лощине. Ориентиры пристреляли накануне — по белым столбикам.

Мины разорвались в цепи. Пехота залегла. Шпак бил короткими из капонира. Диски держал под рукой. Второго номера не взял.

В третью атаку немцы пошли к мосту по шоссе и кюветам, под огнём бронетранспортёров. Мины кончались, Кулешов бил по одной. Каски появились в двадцати шагах. Немец привстал и бросил гранату. Она упала в ход сообщения, рядом с Пыжовым. Старшина схватил её, швырнул обратно. Рвануло над кюветом.

— Гранаты! — крикнул Шатров. — Все, что есть! В кювет!

С насыпи бросили гранаты. Кювет затянуло дымом. Немцы отступали к бронетранспортёрам, тащили раненых. Кривцов выстрелил по ближней машине, попал в мотор.

Бронетранспортёр задымил и встал.

— Федот! — крикнул Шатров. — Ты где так стрелять научился?

— Так я охотник, товарищ лейтенант, — сказал Кривцов, не отрываясь от прицела. — У нас в Ветлуге медведя с одного выстрела берут. А этот, — он кивнул на бронетранспортёр, — он же больше медведя. В него промахнуться совестно.

Немцы атаковали четыре раза за день. К вечеру они отошли на исходные и зарылись в снег в полукилометре от моста. Отряд потерял пятерых.

На пятый день, утром, Жору убили.

С утра немцы обстреливали насыпь из миномётов. Раз в десять минут, по участкам. Шпак решил сменить позицию.

— Правый фланг не вижу.

Шпак взял ДП, пошёл по ходу сообщения на запасную позицию. Тридцать метров правее. Мина разорвалась, когда он выходил из хода.

Шатров увидел столб снега на насыпи и побежал. Пыжов успел первым. Сидел в ходе сообщения, держал целый пулемёт. Шпак лежал на спине. Осколок вошёл в шею. На лице не было даже копоти — сегодня он ещё не стрелял.

— Как же так, товарищ лейтенант, — сказал Пыжов, не поднимая головы. — Он же маленький. В него же попасть нельзя было.

Шатров опустился рядом. Жору похоронят в землянке: мёрзлую землю больше нечем брать. Тот ещё при рытье говорил, что в Ростове землянок не бывает, бывают подвалы.

Пыжов передал ДП Кривцову. Федот подержал его, молча унёс в капонир.

На пятый день, к полудню, из штаба батальона прибежал посыльный и передал приказ капитана Сухова, который командовал теперь всеми тремя отрядами на этом участке. Приказ был такой: отряду Метелина атаковать высоту за шоссе, на востоке, откуда била немецкая батарея, и пробиваться навстречу армии.

— Сколько у немцев на высоте? — спросил Шатров посыльного.

— Не знаю, товарищ лейтенант. Капитан сказал, батарея.

— Батарея и рота охранения. По открытому полю, два километра, днём. — Шатров посмотрел на восток, где над высотой висела утренняя дымка. — Передай капитану: атакую ночью. Не сейчас. Этой ночью.

— Капитан сказал сейчас.

— А я сказал ночью. Иди, передай слово в слово, он поймёт.

Через час посыльный вернулся. Ответ Сухова: «Ладно».

Ночью Стрижов с двенадцатью лыжниками обошёл высоту по оврагу, забросал батарею гранатами, подорвал два орудия и вернулся, потеряв одного. Днём, по открытому полю, это стоило бы половины отряда. Армия от этого ближе не стала, но Шатров и не надеялся.

На шестой день канонада на востоке стихла. К полудню Лёня связался с бригадой. Армия не прорвалась. Корпус держит шоссе своими силами. Приказ — оставаться до особого распоряжения.

— Д-до ос-собого, — повторил Лёня и снял наушники. — Т-товарищ лейтенант. Эт-то как?

— Это значит, что никто не знает, сколько, — сказал Шатров.

Шатров поднялся на насыпь. На востоке пустое шоссе. Там, в пятнадцати километрах, остановилась армия. Он сел у бруствера.

За шесть дней потеряли девятерых. У соседей, которые не копали, — втрое больше. Шатров перебрал фамилии. Шпак. Разница в потерях его не вернёт.

К вечеру прискакал связной Буряка. Лошадь взмокла, мальчишка едва отдышался. С севера бил свежий немецкий полк с артиллерией. Удары ложились на стыки корпуса, в самые слабые места.

— Откуда знают? — спросил Шатров.

— Разведка ихняя везде лазает. — Кавалерист глотал воздух, и слова у него вылетали кусками. — Товарищ капитан Буряк велел сказать: у них в Липках штаб полка. В Липках. Там связь, там телефоны, туда им всё доносят. Они оттуда по нам и бьют, как по нотам. Мы языка взяли, связиста, он сказал. Командир полка там сидит, полковник. Штаб в школе, а полковник в доме у попа живёт.

Шатров посмотрел на Стрижова, стоявшего рядом, и Стрижов, не дожидаясь вопроса, сказал:

— До Липок километров двенадцать, товарищ лейтенант. Я был там в прошлую субботу, когда за второй волной ходили. Там за селом овраг, по оврагу можно подойти к самой околице.

— Ночью пройдёшь?

— Пройду, товарищ лейтенант. По оврагу пройду.

На насыпи Пыжов выдавал холодный ужин: банка на двоих, сухари, горсть сахара. Последнюю ливерную колбасу покрутил в руках и, не открывая, убрал отдельно, в боковой карман.

Ливерную колбасу Жора требовал произвести в генерал-майоры. Пыжов закрыл вещмешок.

Немецкий полк бил с севера. При отходе ударит в открытый фланг. Надо сорвать ему управление. Шатров разложил карту Пелагеи в землянке у моста. Липок на ней не было. Кулешов вписал село сбоку, со слов Стрижова, поставил вопросительный знак.

— Серафим, — сказал Шатров. — Мне нужен полковник.

— Какой полковник? — Кулешов поднял голову от своих таблиц.

— Немецкий. Из Липок. Живой.

Глава 13

Баню за поповским домом топили с восьми вечера. Берёзовый дым стелился по оврагу. Стрижов лежал у края и поглядывал на трубу.

— Товарищ лейтенант, — сказал он шёпотом. — Они там парятся. Немцы. В нашей бане.

— В поповской, Стрижов. Не путай.

— Всё одно в нашей. — Стрижов помолчал и добавил с тоской: — Я последний раз в бане был в декабре, в Люберцах. Перед отправкой.

До Липок было двести метров. Дворов восемьдесят, церковь на пригорке. В двухэтажной школе у церкви светились окна первого этажа. От неё тянулись провода — по шестам, заборам, прямо по снегу к избам и дороге.

У штаба подъезжали и отъезжали сани. Люди с бумагами бегали через крыльцо. Поповский дом стоял за школой, у оврага. Ниже, у ручья, дымила баня. У обеих дверей — по часовому. В доме темно.

Пленный связист назвал полковника: фон Ранцау, пятьдесят два года, померанский помещик, воевал ещё в ту войну. Непьющий, аккуратный. Каждый вечер в девять идёт в баню, если нет наступления. Привык под Можайском в декабре. Денщик топит, весь полк знает расписание.

— Бабах будет? — спросил Жаров, выслушав план.