Купол (СИ), стр. 18

— Будет. Но тихий, Кирилл. Провода режешь ножом. Бабах только в конце, по школе, и только когда полковник в санях.

— Тихий бабах, товарищ лейтенант, это не бабах. Это недоразумение.

— Тогда будет два. Один тихий, для дела, второй громкий, для души. Согласен?

Жаров согласился и занялся остатками тола в мешке.

Жаров с тремя бойцами перережет провода за школой: там они сходились на одном шесте у ручья. Пока штаб ищет обрыв, Стрижов снимет часового у дома. Шатров, Пыжов и двое займутся баней.

Кривцов лёг с пулемётом у школы. Прежде это место занял бы Шпак. Когда полковника усадят в сани, Жаров подорвёт штаб. Отход — оврагом.

Без пяти девять Жаров ушёл к проводам. В девять из дома вышел высокий человек в шинели внакидку. С денщиком прошёл к бане, кивнул часовому. Через пять минут денщик вернулся на крыльцо и закурил. Шатров проверил часы. На животе ватник намок и начал схватываться льдом.

Связист говорил: полковник парится сорок минут. Брать после первого захода, когда разомлеет. В предбаннике ещё может дотянуться до пистолета.

В прошлой жизни Шатров ходил в баню по пятницам с командиром соседнего батальона. Того уже не было. Жоры тоже. Он бы потом рассказывал про эту операцию до старости, добавляя по полковнику.

Шатров снова посмотрел на двери бани. Ещё рано.

В девять двадцать связь в школе пропала.

На школьное крыльцо выскочил человек без шинели, закричал. Из окна второго этажа ответили. Двое связистов с фонарями побежали к шесту. Жаров пропустил их, спустился по ручью. У обрезанных проводов замелькали фонари. В школе хлопали двери.

Часовой и денщик повернулись к школе. Из-за угла вышли Пыжов и Сабиров. Через пять секунд у двери никого не осталось.

В предбаннике на лавке лежали шинель, китель, брюки, фуражка. Под лавкой — начищенные сапоги. На гвозде ремень с кобурой. Шатров снял его, повесил на плечо, открыл парную. В лицо ударил пар. На верхнем полке лежал худой седой человек, хлестал себя веником по спине. Услышал дверь, сказал по-немецки, не оборачиваясь:

— Ещё пару, Ганс. И закрой дверь, ты выпускаешь тепло.

Шатров взял ковш и плеснул на камни. Пар обжёг лицо, пот потёк под ватник.

— Спасибо, Ганс, — сказал полковник и перестал хлестаться, блаженно выдохнув.

— Лёгкого пара, герр оберст, — сказал Шатров по-русски.

Ранцау повернул голову. Увидел автомат, лётный шлем. Побледнел, сел, прикрываясь веником. Произнёс длинную фразу. Пыжов заглянул через плечо Шатрова.

— Чего он говорит, товарищ лейтенант?

— Не знаю. Думаю, спрашивает, можно ли ему одеться.

— А можно ему одеться?

— Нельзя, старшина. Некогда. Заверни его в шинель и в сани.

Ранцау завернули в шинель поверх голого тела и полотенца. Пыжов натянул ему сапоги. Сабиров взял одежду. В овраге полковника усадили в сани, укрыли тулупом. Бэтээр обернулся и фыркнул.

Когда сани тронулись, Жаров подорвал угол школы — комнату начальника штаба и телефонную станцию. Кирпичи посыпались в снег, в проломе занялось пламя. Кривцов бил по крыльцу. В селе кричали, стреляли из окон и с улицы.

Уходили оврагом, где можно — бегом. Через полчаса в Липках ещё стреляли, но за отрядом никто не шёл. Полковник молчал все двенадцать километров. Один раз, когда сани тряхнуло на корне, выругался. На привале Пыжов протянул ему флягу.

— Шнапс, — пояснил Пыжов. — Пелагеин. Для сугреву. Тринкен.

Ранцау отпил и закашлялся, согнулся в санях. Пыжов дождался, пока откашляется, забрал флягу.

— Гут? — спросил Пыжов.

— Гут, — прохрипел полковник.

— Вот, — сказал Пыжов Шатрову с удовлетворением. — А говорят, у них с нами общего языка нету.

К утру вернулись в бригаду. Сухов вышел из землянки в полушубке. Оглядел седого человека в санях, полотенце под тулупом.

— Кого привёз, Метелин? Попа?

— Командира полка, товарищ капитан. Который вас с севера бил.

— Где ж ты его взял, Метелин?

— В бане.

Сухов посмотрел на Ранцау, снял шапку, почесал затылок.

— В донесении такое не напишу. Не поверят. Сам пиши.

— Я донесений не пишу, товарищ капитан. Я их рассказываю.

К полудню немецкие атаки с севера пошли разрозненно. Батальоны били по отдельности, бригада отбила их до вечера. На следующий день пришёл приказ отходить с шоссе в Дорогобуж. Корпус отходил двое суток. Полк Ранцау не преследовал.

Поминки по Жоре устроили вечером третьего дня в Дорогобуже, в комендатуре, в той самой комнате на втором этаже, где месяц назад танцевали под патефон.

Патефон стоял закрытый на подоконнике. Помянули Горелова, Селезнёва, погибших у Луг и девятерых с шоссе. Пыжов выдал консервы, свежий хлеб и спирт, выменянный в больнице за три банки сардин.

Шура привела Аркадия Львовича. Тот сел в углу, пил маленькими глотками. Ранцау Шатров привёл для допроса после ужина. Хотел оставить в соседней комнате под охраной, но Пыжов поставил перед полковником кашу и ложку. Тот взялся за еду.

Ранцау сидел в шинели поверх кителя. Полотенце повязал на брюках: ремень остался у Шатрова. Ел быстро, не поднимая глаз. Бойцы поглядывали на него.

— Товарищ лейтенант, — шепнул Стрижов, наклонившись к Шатрову. — А он нашу кашу ест. Это ему не вредно? Он же немец.

— Немцы тоже едят кашу, Стрижов. Только называют её по-другому.

— А как они её называют?

— Не знаю. Спроси у Кулешова.

Пыжов встал. Разговоры за столом стихли.

В руке у него была банка. Узкая, жестяная, с жёлтой этикеткой. Ливерная колбаса.

— Вот, — сказал Пыжов. — Это Жорина.

Он поставил банку среди мисок. Стрижов посмотрел на неё.

— Что теперь с ней?

— Ничего. Есть не будем. Понесу.

— Куда понесёшь, старшина?

— Куда пойдём, туда и понесу. — Пыжов взял банку со стола и повертел в руках, как вертел её тогда, на шоссе. — Жора её в генералы произвести хотел. Помните, в Гридине? А я не дал. Так пусть теперь при мне будет. Генералом.

Пыжов достал из вещмешка тряпицу, развернул. Внутри горсть ржаных сухарей. Шатров видел, как старшина отложил их после боя на болотце. В тот вечер вернулись с миномётной плитой и без Тимки.

— Тимкины, — сказал Пыжов. — С того мешка. Я их тоже ношу.

Он завязал сухари обратно, положил банку рядом с ними, в отдельный карман вещмешка, и затянул завязки. Больше про это никто не сказал ни слова, пока Стрижов, помолчав, не поднял кружку.

— За Жору, — сказал он. — За то, что он арбуз три раза продал. Я, когда он рассказывал, не поверил. Думал, врёт. А теперь думаю, не врал. Он такой был, что мог и четыре раза.

Выпили за Жору, потом за арбуз. Шура заговорила впервые за вечер:

— В Ростове у него мать и две сестры. Он в Гридине рассказывал, когда палец перевязывала. Написать надо.

— Я напишу, — сказал Шатров.

Кулешов снял очки, протёр. Шура смотрела в стол, Лёня опустил голову. Полковник перестал есть.

Ранцау негромко обратился к Кулешову. Тот выслушал, повернулся к Шатрову.

— Он спрашивает, вы ли командир, которого называют Шнеештурм. Метель.

— Скажи ему, что это я.

Кулешов перевёл. Ранцау кивнул и заговорил снова. Серафим переводил по частям, переспрашивал незнакомые слова.

— Он говорит, что за вашу голову назначена награда. Пять тысяч марок. Это было неделю назад. Теперь, говорит, будет больше. Он говорит, в штабе армии есть офицер, гауптман, парашютист. Который прыгал на Крите. Он требовал себе людей, специальную команду, и ему отказывали, потому что парашютисты нужны на фронте. — Кулешов послушал ещё. — Теперь не откажут. Теперь, говорит, ему дадут всё, что он попросит. Потому что вы украли командира полка из бани, и это будет смешно всей армии, а над армией нельзя смеяться.

— Как зовут гауптмана?

Ранцау ответил сразу.

— Хорн, — сказал Кулешов. — Дитрих Хорн.

Полковник добавил короткую фразу. Кулешов замолчал. Шатров переспросил.