Купол (СИ), стр. 16

Они выскочили из леса на лыжах, пригнулись и пошли к капонирам. Зенитка била вверх. Над полем кружили У-2, бросали бомбы. При каждом разрыве Шатров втягивал голову.

У первого капонира Шатров откинул брезент. Из-под капота тянуло тёплым воздухом и бензином. Он бросил гранату в рукав печки у мотора, побежал дальше. За спиной рвануло, занялся промасленный брезент.

Стрижов шёл по левому ряду, Шатров по правому. Ещё шестеро — за ними. Через три минуты горело семь самолётов, через пять — все двенадцать. У последнего капонира брезент уже пылал: огонь перекинулся от соседнего.

На другом конце поля ухнули взрывы. Первый «юнкерс» переломился, пламя вырвалось из фюзеляжа. У второго загорелось крыло. Третий стоял целым. Жаров с двумя бойцами ещё возился у моторов.

— Кирилл! Уходим!

— Сейчас! Одну минуту! — Жаров, не оборачиваясь, махнул рукой. — Он же целый стоит! Жалко!

Из щелей полезли немцы. Шпак дал длинную по брустверу, загнал обратно. У-2 уходили на восток. Зенитка опустила стволы и начала разворачиваться к лесу.

Жаров подбежал к Шатрову, весь в копоти.

— Остальные тоже заряжены. Через четыре минуты взлетят. Без лётчика!

— Все к лесу! — крикнул Шатров. — По лыжне! Бегом!

Зенитка ударила по опушке. С ёлок посыпались ветки. Двоих ранило: одного в плечо, другого в ногу. Второго подхватили, понесли. Шатров у леса оглянулся. Горели все двенадцать капониров. На дальней стоянке один за другим взрывались «юнкерсы». Последний У-2 уходил на восток.

— Как думаете, товарищ лейтенант, — спросил Стрижов, дыша ему в затылок, — они там, наверху, видят?

— Видят. Утром доложат, что уничтожили аэродром.

— Нечестно выходит, товарищ лейтенант.

— Пусть. Им за это ордена дадут, а нам ордена всё равно девать некуда.

После рейда заснуть не смог никто.

В лагерь вернулись к полудню, пройдя тридцать километров по своей лыжне. Вместо сна сидели у костров, пили кипяток. Перебивали друг друга: печки, бомбардировщики, горящие «юнкерсы».

К вечеру разошлись по лежанкам. Закрывали глаза, снова открывали. Кто-то вставал, обходил костёр, садился. Шатров лежал под шинелью, смотрел сквозь сосны. Напротив ворочался Стрижов.

— Товарищ лейтенант, — сказал Стрижов в темноту. — А вы после войны что будете делать?

Второй раз за два месяца его спрашивали про «после», и в прошлый раз, в Ил-76, он сказал про пчёл.

— Не знаю, Стрижов. Может, в школу пойду работать. Физкультуру преподавать.

— Вы? Физкультуру? — Стрижов даже приподнялся на локте. — Вы ж командир. Вы в академию пойдёте. Или в генералы.

— В генералы, Стрижов, идут те, кто умеет писать донесения. А я умею только воевать. А ты?

— А я в сборную. — Стрижов лёг обратно и заложил руки за голову. — Я, товарищ лейтенант, чемпионом Союза буду. После войны. Я уже решил. Я на спуске лучший в Москве, я вам не говорил? Мне бы только ноги сберечь.

— Говорил. Раза четыре.

По другую сторону костра Кулешов второй час решал вслух задачу о теплопроводности снежного бруствера. В рейде не был, но шоколад съел — ради научного эксперимента.

Жаров слушал.

— А если тол положить?

Кулешов пересчитал, назвал новую цифру. Жаров спросил про две шашки.

Шпак чистил пулемёт и вполголоса пел про Маню с Нахичевани. Пыжов рядом пересчитывал шоколад. Одиннадцать жестянок. Сложил в мешок, снова высыпал. Опять одиннадцать.

Наутро около восьми над лагерем прошли три наших транспортника. Низко, с востока, при дневном свете. Люди встали у костров, смотрели, как самолёты уходят к Желанью. Раньше здесь днём летали немецкие истребители.

— Летают, — сказал Пыжов. — Днём летают.

— Теперь будут летать. Недели две, пока немцы новые не пригонят. Может, три.

К полудню из штаба бригады прискакал конный связной, в заиндевевшей бурке, и передал на словах, не слезая с коня. Корпус выходит на Варшавское шоссе, навстречу пятидесятой армии, которая наступает с востока. Бригада режет шоссе у деревни Горки и держит до соединения. Отряд лейтенанта Метелина выступает с бригадой завтра, на рассвете.

Когда связной ускакал, Стрижов повернулся к Шатрову. Глаза у него после бессонной ночи были красные, воспалённые, но смотрели весело.

— Соединяемся, товарищ лейтенант! Выходим к своим!

Шатров не ответил. Пятидесятая армия не прорвётся. Бригада перережет шоссе и станет ждать. Сколько дней? В учебнике — неделя. Он посмотрел на Стрижова: красные глаза, улыбается. Теперь надо запасти еду и заставить всех копать.

— Выходим. Пыжов, собери мне всё, что есть. Патроны, мины Кулешова, еду на неделю. И шоколад.

— Весь? — спросил Пыжов с ужасом.

— Весь, старшина. Спать нам в ближайшую неделю не придётся.

Пыжов дошёл до саней, развязал мешок. Одну жестянку сунул за пазуху. Шатров видел, промолчал. В первую ночь старшина вывел к ручью девятерых и принёс сухари. Пусть оставит.

Глава 12

Глава 12

— Двенадцать метров, — сказал Кулешов, протирая очки. — Ширина полотна. Плюс кюветы по три. Итого восемнадцать. Если поставить мину точно на осевую, осколки перекроют всё полотно от кювета до кювета. Я уже посчитал.

Шоссе уходило в обе стороны до снежной дымки. Асфальт под снегом, высокая насыпь, белые столбики, телеграфная линия. Пока было темно, по нему шли грузовики. Маскировочные фары светились синими щелями.

Варшавское шоссе. По нему немцы снабжали части восточнее, до Юхнова. Гул колонн слышался за два километра.

Бригада вышла ночью, тремя колоннами. Метелину дали левый фланг. Приказ: перерезать и держать до подхода пятидесятой армии. В штабе уверяли — вот-вот выйдет навстречу. Шатров выслушал, принял участок.

В центре участка — мост. По сторонам два дзота, присыпанные снегом. В амбразурах пулемёты. У ближнего часовой курил в рукав, над дальним дымила печная труба. Амбразуры смотрели на восток. К отряду, подходившему из леса с запада, — глухие стены. Шатров наблюдал двадцать минут.

— Стрижов, ближний твой. Жаров, дальний. Гранаты в трубу и в дверь. Жора, по амбразурам, если кто высунется. Кулешов, по шоссе, на запад, если оттуда пойдут машины.

— А если пойдут машины, а он промажет? — спросил Жаров.

— Серафим не промажет. Серафим по столбикам бьёт. Пошли.

Жаров забрался на крышу дальнего дзота, опустил связку гранат в трубу. Взрыв выбросил из амбразур дым и искры. Из ближнего вышли трое с поднятыми руками. Пожилой немец заговорил по-русски: не стрелял и не будет. Кулешов ответил по-немецки. Тот сел в снег. Через четыре минуты оба дзота были взяты.

Через час подошли восемь грузовиков. Отряд уже лежал в кюветах. На мосту Пыжов со Стрижовым перевернули двуколку. Головная машина встала, шофёр вылез. Кулешов ударил по третьему грузовику. Тот загорелся, задние затормозили. Шпак открыл огонь, из кюветов полетели гранаты. К полудню километр шоссе был очищен.

Шатров расставил людей копать. Ходы сообщения, запасные позиции, землянки в насыпи. Жаров подрывал мёрзлую землю трофейным толом. Люди не спали вторые сутки, ругались. У соседей отмечали выход на шоссе. Пыжов швырнул лопату в грунт.

— Товарищ лейтенант, — сказал Пыжов, вытирая пот. — Нас же через день армия сменит. На что нам землянки? Армия придёт, пусть она и копает.

— А если через неделю сменит?

— Ну, через неделю…

— А если через две?

Пыжов опёрся на лопату, прищурился.

— Вы что-то знаете, товарищ лейтенант.

— Я знаю, что армия ходит медленнее, чем обещает штаб, — сказал Шатров. — Это я знаю по опыту. Копай, старшина.

Армия не пришла ни на второй день, ни на третий.

Каждое утро на востоке начиналась артиллерия. К вечеру затихала. Наши стреляли с паузами, немецкие батареи отвечали чаще. Канонада оставалась там же, километрах в пятнадцати.

На второй день по отряду ходили разговоры, что завтра. На третий разговоры утихли. Люди перестали смотреть на восток.