Купол (СИ), стр. 13
— Так пьяный же. И темнело уже. — Жора выдержал паузу, оглядывая слушателей, и в свете костра было видно, как у него блестят глаза. — А на третий раз узнал. Когда он его третий раз уронил, и арбуз уже совсем, в кашу. Ох, он за мной бежал! Через весь порт! Через Богатяновку! А я маленький, я в любую дырку пролезу. А он в дырку не пролезет. Так и не догнал. — Жора помолчал. — А деньги я мамке отдал. Три рубля. Мамка спросила, откуда, я сказал, арбуз продал. Она говорит: один арбуз за три рубля? Врёшь. А я ведь, говорю, не вру. Я его три раза продал.
Смеялись у костра и на ближних санях. Шура тоже не удержалась.
— Бесконечно арбуз продавать нельзя, — сказал Кулешов. — Энтропия растёт.
— При чём энтропия? Матрос там был.
— Матрос и есть энтропия.
Шатров смеялся со всеми и думал о реке. Осьма была неширокая, метров пятнадцать, но берега у неё были крутые, и через неё на всём участке, по словам Луки Ефимыча, был только один приличный переезд: деревянный мост у деревни Вольня, по которому шла дорога на Дорогобуж.
В других местах — обрывы и полыньи. Быстрая вода подмывала лёд. Двадцать две упряжки придётся провести по одному мосту.
Унтер ушёл из Кузьминского. По сёлам теперь обещали уже двух коров за парашютиста. О перевозке раненых знали в бригаде и в четырёх деревнях по дороге. Хватит одного доносчика.
В седьмом часу, ещё затемно, вернулся Стрижов. Присел у погасшего костра.
— Тихо там, товарищ лейтенант. Тише некуда. Мост целый. Ни часовых, ни следов на дороге, всё занесено. — Стрижов снял рукавицу и потёр обмороженную переносицу. — Только я, знаете, в обход пошёл, по опушке. Не по дороге. И там лыжня. Свежая, вчерашняя, под снежком. Одна лыжня, а в ней, если присмотреться, человек восемь шло, след в след. Прошли вдоль реки, до моста и обратно, петлёй. И ещё. Вороны.
— Что вороны? — спросил Шатров.
— Над ельником у моста вороны ходят кругами, а не садятся. Час я смотрел, ни одна не села. — Стрижов поднял на него глаза. — У нас в спортобществе егерь был, он говорил: ворона не садится, где человек сидит.
Лыжня петлёй у моста. Восемь человек прошли след в след. Шатров посмотрел на обоз: головные сани на мосту остановят, хвост отрежут второй очередью. Раненых с моста не унести.
— Лука Ефимыч, — позвал он. — Где ещё можно перейти?
Лука, сидевший у саней с трубкой, долго думал, пуская дым.
— У Бычьего брода. Три версты ниже. Там перекат, камни. Летом по колено, коров гоняют. Зимой там лёд есть, а есть и нет. Где камни, там течение, там полынья. Где плёс перед перекатом, там лёд толстый. Можно провести, если знать. А если не знать, то нельзя.
— А вы сами знаете, где там лёд?
— Я знаю, — сказал Лука Ефимыч. — Я там тридцать лет коров гонял.
К Бычьему броду пошли лесом. Последний километр Бэтээр пробивал целину по грудь в снегу. Шатров вёл его под уздцы.
— После войны куплю тебе трактор. Персональный. Хватит надрываться.
Конь прядал ушами. По его следу тянулись сани, кренились на корнях.
На плёсе лёд лежал ровно, под снегом. Ниже, у камней, парили две полыньи. Лука пошёл с жердью, простукивал каждый шаг. Вернулся и указал путь: от ольхи к иве на другом берегу, дугой выше камней. Проход шириной в сани.
— Лошадей распрягать, — сказал Шатров. — Сани на руках. Лошадей по одной, на длинном поводу, врозь. На льду никто не останавливается. Раненых с саней не снимать, только если сами могут.
Переходили минут сорок.
Сани толкали по двое, по четверо, осторожно, держась дуги, которую Лука Ефимыч разметил вешками из ольховых веток. Лошадей вели отдельно, по одной, на длинных вожжах, и лёд под ними потрескивал, но держал. Бэтээра вели отдельно от остальных лошадей: по расчёту Кулешова, он весил как две обычные лошади вместе с санями.
Лёд под Бэтээром застонал, прогнулся, пошёл мелкими трещинами. Бэтээр остановился, посмотрел под ноги, потом вперёд, на Шатрова, стоявшего на том берегу, и пошёл дальше, осторожно, раскорячив ноги, и вылез на берег, отряхиваясь.
И тут со стороны моста, три версты выше, ударила стрельба.
Стреляли у моста. Длинно, несколько очередей, затем стихло. Шатров посмотрел вниз по реке. Сигнал? Если у немцев есть вторая группа, пойдёт сюда.
— Быстро! — крикнул Шатров. — Запрягать! Всем в лес, от реки!
Последние сани ещё толкали по льду четверо. Рядом бежал сокольнический парень с вожжами — тот, чью лошадь убили в засаде. Из-за поворота снизу вышли шесть белых фигур на лыжах. Ударили по саням. Лёд треснул. Задние полозья провалились.
Раненых на тех санях было двое.
Пыжов спрыгнул с берега, схватил первого раненого за ворот и выволок. Стрижов вытащил второго. Шпак открыл огонь. Лыжники залегли, один остался на спине.
Сани ушли под лёд. Ездовой провалился по грудь, вцепился в край. Лёд обломился. Течение потащило его к камням. На другой стороне мальчишку подхватили за руки. Немцы.
Через десять минут обоз скрылся в лесу. Немцы остались на своём берегу. Шатров отходил последним. У полыньи лежал убитый Шпаком лыжник. Балахон задрался до пояса: под ним серо-зелёная куртка с широкими нагрудными карманами. Такая же, как у унтера в Кузьминском.
Немецкие парашютисты. В подвесных системах и у грузовых контейнеров они уже погибали — на Крите. Теперь ловили наших до сбора, пока те без связи и тяжёлого оружия.
Под Желаньем со вчерашней ночи выбрасывали ещё две бригады. Семь тысяч человек. Высоко, ночью, вразброс. Они будут резать обмёрзшие замки, искать тюки и друг друга. Унтер и его командир уже знают, где ждать.
Гауптман Дитрих Хорн сидел на корточках у полыньи и смотрел на следы.
Хорн взглянул на остановившиеся часы. Не стал заводить. С тех пор как приехал в Вязьму, мороз срывал сроки каждый день.
Двадцать с лишним саней. Лошадей вели отдельно, сани толкали руками. Шли дугой выше камней, по вешкам. Хорн вытащил одну, повертел свежий срез. Местный знает брод. Командир распознал ловушку. Во второй раз Хорн не предложит ему столь удобного моста.
— Герр гауптман, — сказал Кесслер. От удара лопатой лицо ещё не отошло: синее, распухшее. — Мюллер мёртв. Пленный внизу.
— Иду, Кесслер, иду.
Проходя мимо Мюллера, Хорн одёрнул балахон, прикрыл куртку. На Крите тот два часа висел на дереве у Малеме. Греки стреляли по висящим. Соседей справа и слева убили. Мюллер тогда дождался помощи. Здесь уже не дождался.
Пленного посадили у костра. Лет семнадцать, мокрый тулуп покрывался льдом. Хорн велел дать ему сухую шинель и чай. Сел напротив. Говорил по-русски медленно, с ошибками. Мальчишка держал кружку обеими руками, проливал, не поднимал глаз.
— Как тебя звать?
— Ваня. Фадеевы мы. Из Сокольников.
— Ваня. Хорошо. Пей чай, Ваня. — Хорн подождал, пока мальчишка отхлебнёт. — Кто ваш командир? Как его зовут?
Мальчишка молчал. Хорн ждал.
— Метелин, — сказал наконец Ваня. — Лейтенант. Его Метелью зовут. Все зовут.
— Метель, — повторил Хорн, и Кесслер, стоявший рядом, перевёл вполголоса: «Der Schneesturm». — Он старый? Опытный?
— Он молодой. — Ваня поднял глаза, и в глазах у него, сквозь страх, мелькнула гордость. — Он молодой, а командует как старый. Как будто ему сто лет. Он знает всё наперёд. Он говорит, и так и бывает.
Хорн велел накормить пленного и отвести под присмотр к старосте. Вышел к полынье. Кесслер встал рядом. Метелин ведёт раненых сорок километров и не бросает. На этом его можно поймать.
— Он придёт за своими, — сказал Хорн. — Надо только дать ему узнать, где они.
Минувшей ночью русские начали вторую выброску у Желанья. Авиаразведка доложила: под Калугой транспортных самолётов больше, чем в январе. Будут новые группы, новые потерянные тюки. Хорн после своего прыжка два дня искал людей. Эти тоже станут искать.
— Кесслер. Сколько у нас людей?
— Шестнадцать, герр гауптман. С Мюллером было семнадцать.