Купол (СИ), стр. 12

По верёвкам и пожарной лестнице в окна полезли партизаны. С первого этажа закричали: сдаются. Кулешов подошёл к лестнице и по-немецки велел выходить по одному, без оружия. Вышли двадцать три человека. Партизаны обступили их, не опуская винтовок. Шатров приказал увести пленных с площади.

Подвал открыли последним.

Первыми оттуда вышли старики, щурясь на свет, потом бабы. Одна баба, с разбитым лицом, увидев на площади партизан, вдруг села прямо в снег и стала смеяться, долго, не останавливаясь, и её подняли и увели.

Когда выводили последних, пришёл Дедушка. Крепкий мужчина лет пятидесяти, бритый, в командирской шинели без знаков различия. На боку маузер в деревянной кобуре. Самый старший в отряде — отсюда прозвище. Он остановился перед Шатровым.

— Ты, значит, Метель, — сказал Дедушка, разглядывая Шатрова. — Про тебя уже по сёлам поют. Как ты полицая стропой, а волостного лопатой. Ну, спасибо, внучек. Мои бы тут до ночи лезли.

— Ваши и так полезли. Грудью, через площадь.

— А чем же им лезть, если другого не выучили? — Дедушка вздохнул и посмотрел на площадь, где партизаны подбирали своих. — Ты мне, лейтенант, людей не одолжишь на недельку? Учить. Чтоб не грудью.

— Одолжу, — сказал Шатров. — Если вы мне больницу одолжите.

Горелов лежал в двадцати шагах от собора, лицом в снег. Рядом коробка с дисками. Его убили, пока угловой пулемёт ещё бил по площади. Жора сидел рядом, держал ДП на коленях. Шатров постоял и вернулся к комендатуре.

В земской больнице пахло карболкой. Немцы держали здесь госпиталь, но утром вывезли своих раненых на трёх санях. Остались койки, бельё, инструменты, два ящика перевязочного и русский врач.

Врача звали Аркадий Львович. Под семьдесят, в пенсне на шнурке. За четыре месяца вылечил полторы сотни немцев. По ночам принимал в подвале окруженцев и городских — около сорока человек. Немцам говорил, что там тифозные. В подвал те не ходили.

— Мест у меня сорок, — сказал Аркадий Львович, провожая Шатрова и Шуру по палатам. — Если потесниться, шестьдесят. Карболка есть, спирт есть, бинтов на неделю, гипса нет. Хлороформа немного, немцы увезли почти весь, но немного есть. Сестёр две, обе городские, обе ничего не умеют, кроме как бояться. Но учатся. А у вас, я вижу, своя сестра есть, и это, простите меня, барышня, большое облегчение.

— Санинструктор, — сказала Шура.

— Санинструктор, — повторил Аркадий Львович с почтением. — Это даже лучше.

К вечеру Лука Ефимыч привёз девятерых из Гридина. В больницу поступили ещё одиннадцать раненых за день — своих и партизан. Носилки стояли в коридоре двумя рядами.

Ефрейтор Бурцев, с перебитой ногой, раненный ещё на станции, лежал на носилках у самой двери и, когда Шатров проходил мимо, взял его за полу шинели.

— Товарищ лейтенант. Вы нас сюда насовсем?

— На время, Бурцев. Пока не встанете.

— А самолёт? — Бурцев говорил тихо, так, чтобы слышали только соседи, но соседи слышали и повернули головы. — Говорят, в бригаде площадку делают. У Озеречни. Самолёты будут садиться, раненых на Большую землю возить. Может, нас туда? Мы там полежим, в лесу, в шалашах, подождём. А тут город. Тут немцы вернутся, и мы тут, как в мышеловке. На койках.

Шатров присел к носилкам. Немцы вернутся, больницу искать не придётся. Но у Озеречни самолёты садятся редко, забирают по пять, по десять. Раненые в шалашах замёрзнут раньше своей очереди.

— Бурцев, — сказал он. — Послушай меня, и вы все послушайте. В лесу вы замёрзнете. Самолёт будет, я не спорю. Но самолёт один, а вас много, и в самолёт вас будут грузить по списку, а список будут составлять не тут. Тут печка, тут доктор, тут Шура. Лягте здесь. Вылечитесь, половина из вас через месяц встанет на ноги. А если не вывезут самолётом, — он помолчал и договорил, глядя Бурцеву в глаза, — выведу сам.

— Сами? — Бурцев смотрел на него снизу вверх. — Как это сами, товарищ лейтенант?

— Ногами. На санях. На руках, если надо. Я вас сюда положил, я вас отсюда и выведу. Слово.

Бурцев подумал, отпустил полу шинели и отвернулся к стене. Сосед его, партизан с простреленным плечом, сказал «ну, раз слово», и больше в тот вечер про самолёт никто не спрашивал.

Шура стояла в конце коридора, у окна, со стопкой свёрнутых бинтов в руках, и слышала всё. Когда Шатров проходил мимо, она не посторонилась.

— Вы зачем им это сказали, товарищ лейтенант?

— Затем, что так и будет.

— А если не будет? Если немец придёт, а корпус уйдёт? Мне Сивоконь рассказывал, как они по тылам ходят. Сегодня тут, завтра там. Вы уйдёте, а они тут лежать останутся?

— Я никуда без них не уйду, Шура.

— Вот и я не уйду, — сказала Шура и понесла бинты в палату.

Шатров постоял на крыльце, пока не перестало стучать в висках. Двадцать человек слышали его слово. В прошлой жизни он дважды обещал такое. Оба раза вывел. Оба раза потом долго расхлёбывал.

Вечером Пыжов нашёл под столом коменданта патефон в чемодане. Рядом — пластинки, две бутылки мозельского и коробка сигар. Вино и сигары старшина убрал в запас. Патефон вынес в большую комнату. Кулешов перебрал пластинки, прочитал первую этикетку.

— «Лили Марлен», — прочитал он. — Лале Андерсен. Это, кажется, песня про девушку у фонаря.

— Ставь девушку, — сказал Жора. — Про девушку можно.

Играл патефон до полуночи. Танцевали в большой комнате, где днём был немецкий кабинет, а теперь стояли только стол и сдвинутые к стенам стулья. Пришли партизаны, пришли городские девчата, которых кто-то позвал, пришли кавалеристы Буряка, которые подошли к городу к вечеру. Сивоконь, начищенный, пахнущий одеколоном, который он неизвестно где раздобыл, три раза подходил к Шуре и три раза получал отказ, и все три раза вежливо, с поклоном.

После третьего отказа Шура пересекла комнату и взяла за локоть Лёню. Тот стоял у стены с забинтованными руками.

— Я н-н-не…

Она потянула его на середину. Лёня краснел, наступал ей на валенки. Шура смеялась. Сивоконь остался у двери. Смотрел на них, мял кубанку.

Жора не танцевал. Он сидел в углу, на ящике, и чистил пулемёт, и рядом с ним на полу стояла гармонь Фроловых, и её никто не трогал.

Глава 9

— Арбуз, — сказал Жора, подняв палец. — Был один. А продал я его три раза. Одному и тому же матросу.

У костра засмеялись. Жора замолчал. Стрижов толкнул его в плечо:

— Ну рассказывай, ростовский.

Костёр горел в яме, прикрытой сверху лапником, и дым уходил вверх через лапник рыхлым облаком, не столбом. Вокруг стояли сани обоза, двадцать две упряжки, и на санях, укрытые тулупами, брезентом и парашютным шёлком, лежали тридцать четыре раненых. Их собрали за три дня по всей округе у Озеречни, где бригада уже неделю сражалась за деревни у железной дороги.

Бригада прислала раненых в Дорогобуж. Начальник санчасти приложил записку: «Спасибо, забирай».

Шатров и забирал, с тремя санями своих, с Бэтээром, с Шурой и с двенадцатью бойцами для охраны. Обратно до Дорогобужа было сорок километров. Половину прошли за день, а вторую половину надо было пройти завтра, и на этой второй половине была река.

— Ну, в общем, так, — сдался Жора, когда его уговорили. — Мне двенадцать лет. Лето, порт, пароход из Батума пришёл. Матрос сходит на берег, здоровый, как Бабушкин из нашей роты, пьяный, и хочет арбуз. А у меня арбуз есть. Одна штука, я его с баржи тиснул. Продаю ему за рубль. Он платит, берёт, идёт. И роняет. Арбуз, значит, раскололся, матрос расстроился, пошёл дальше. А я подобрал.

— Расколотый, что ли? — спросил Стрижов.

— Не перебивай, лыжник. Расколотый. Я его обратно сложил, половинку к половинке, трещину пылью затёр, и за угол. А матрос через квартал опять арбуз хочет, потому что первый он не донёс, а пьяному человеку, если он арбуз захотел, без арбуза нельзя. Ну и я ему опять. За рубль.

— И он не узнал? — Кулешов даже очки снял.