Купол (СИ), стр. 14

— Мало. — Хорн сплюнул в полынью и проследил, как плевок утащило под лёд. — Напишите в штаб. Нет, не пишите, я сам поеду. Нам нужны люди, сани и полицаи, которые знают лес. Много полицаев. И нам нужны карты всех полян отсюда до Юхнова, где может сесть самолёт или упасть десант.

Глава 10

— Инфляция, товарищ лейтенант, — сказал Пыжов мрачно, глядя в тёмное небо. — Вот что сейчас будет. Семь тысяч куполов. Пелагея Ивановна по миру пойдёт.

Над поляной пока не гудело. За Лугами, в пятнадцати километрах от Желанья, Шатров нашёл ровный участок длиной полтора километра. По краям — редкие берёзы.

Три кучи хвороста сложили треугольником, облили бензином из последней бочки. У каждой ждали двое с кресалом. Позавчера Лёня передал знак в бригаду, оттуда связались с Калугой. На том конце трижды переспросили.

— Гиперинфляция, старшина, — поправил Шатров. — Немцы в двадцать третьем году через это прошли. Буханка хлеба стоила миллиард марок. Люди деньги в тачках возили.

— Миллиард за буханку? — Пыжов перестал смотреть в небо. — Врёте.

— Немецкая история. Можешь у Кулешова спросить.

Кулешов подтвердил и начал объяснять денежную массу. Пыжов перебил:

— В валенки вкладываться надо. Ноги у всех, купола не у всех.

— В консервы, — предложил Шатров.

— В консервы я ещё в январе вложился.

— А я в коней, — сказал Сивоконь, придерживая вороного у саней. — Конь, старшина, всегда в цене. Коня съесть можно.

— Ты своего съешь, — сказала Шура издалека, от соседнего костра. — Посмотрю я, как ты пешком за немцами угонишься.

— Я, товарищ санинструктор, за вами пешком угонюсь.

— За мной, старший сержант, и на коне не угонишься.

Буряк, сидевший на санях рядом с Шатровым, фыркнул в воротник. Пыжов покачал головой и занялся банкой.

Выброска второй волны шла уже пятую ночь. Прошлую ночь Шатров провёл на соседней поляне, у Желанья, куда его отряд подошёл вместе с эскадроном Буряка, и видел, как это выглядит со стороны земли.

С земли это было ещё хуже, чем с неба. Самолёты приходили поодиночке, с большими промежутками, на разной высоте. Кто-то бросал людей на костры, кто-то в стороне, за пять, за десять километров, кто-то, судя по всему, вообще не нашёл района и сбросил, где пришлось.

Всю ночь по лесам вокруг Желанья вспыхивали и гасли ракеты, стучали выстрелы, и к утру на поляну вышло не больше трёхсот человек, из которых половина была без оружия, потому что оружие шло в тюках, а тюки лежали по лесам.

Утром Стрижов нашёл три места, где немцы перехватили одиночек. Несколько убитых на каждом. Подсумки срезаны, оружие забрано. У двух тела ещё висели в стропах на деревьях. Вдоль следов шла лыжня: группы примерно по десять человек.

У Луг Шатров поставил лыжные дозоры двумя кольцами. Конники Буряка перекрыли дороги и въезды в лес. К каждому костру подвели сани с чаем, тулупами и кашей.

Шпак держал единственную санную просеку от Желанья. Двадцать сборщиков на лыжах ждали выброски: пойдут вдоль курса, подберут снесённых за поляну.

— Лёня, связь с бригадой есть?

Лёня сидел в санях, в шалаше из плащ-палаток, с наушниками на голове, с забинтованными ещё кое-где пальцами, и постукивал ключом. Он поднял голову и показал большой палец.

— Передай ещё раз. Для командира корпуса лично. Немецкие истребители с ближнего аэродрома охотятся за нашими связными самолётами днём. Над районом высадки. Командиру корпуса днём не летать. Повтори.

Лёня передал. Отстучал быстро, без единой запинки, как всегда, когда стучал, а не говорил, потом долго слушал, потом снял наушники и сказал, заикаясь больше обычного:

— П-п-приняли. Г-г-говорят, п-передадут. Т-товарищ лейтенант, а там с-с-спросили, откуда у н-нас такие с-сведения.

— Скажи, от пленного. Скажи, пленный лётчик.

Лёня передал. В третий раз за три дня. Двадцать третьего Левашов полетит в район высадки днём. Связной самолёт собьют. До этого оставалось три дня. Шатров договорился с Лёней: повторять предупреждение каждый вечер.

Самолёты пришли в полночь.

Кулешов первым поднял голову. С востока нарастал гул поршневых моторов.

— Зажигай!

В трёх концах поляны вспыхнул хворост. Занялся бензин, пламя поднялось выше берёз.

Первый самолёт прошёл над поляной. Из-под брюха посыпались точки, раскрылись купола. Ложились кучно, прямо к кострам. Шатров насчитал двадцать восемь, затем сбился. Через десять минут пришёл второй — тоже попал. Третий сбросил над лесом, за километр. Туда ушли сборщики. Четвёртого не дождались.

Первые приземлившиеся выбирались из снега у костров, и их встречали, отстёгивали, совали в руки кружки с горячим чаем, укутывали в тулупы и вели к саням. Они смотрели на встречающих ошалело, не веря, что их кто-то ждал.

— Вы кто? — спросил у Шатрова высокий лейтенант с разбитой губой, которого только что вытащили из подвесной. — Вы откуда здесь? Нам говорили, тут никого нет, только партизаны.

— Мы и есть партизаны. С зонтиками. Восьмая бригада. Добро пожаловать в тыл, лейтенант. Чай горячий, каша в санях, оружие ищем. Ты свои тюки видел?

— Тюки? — Лейтенант оглянулся на небо. — Тюки бросали после нас, вторым заходом. А второго захода я не видел. Меня как крутануло над лесом, я только ёлки и видел.

— Значит, ищем по нитке. Сколько вас в самолёте было?

— Двадцать два. С командиром роты.

— Командир роты где?

— Не знаю. — Лейтенант облизал разбитую губу и поморщился. — Он первым прыгал. Он всегда первым прыгает.

К рассвету сборщики ещё выводили людей из леса. Тогда же пришли лыжники в белом.

С юга, от болота, к опушке вышли около двадцати немецких лыжников. За ними — полицаи, примерно столько же. Шли к крайнему костру, где собирали людей с третьего самолёта.

Немцы перебегали от дерева к дереву. Второе кольцо дозоров пропустило их и закрылось за спиной.

Первое открыло огонь навстречу. Шпак лежал за поваленной берёзой у болота: сюда его перевели полчаса назад. Бил длинными, менял диски. Шатров разрешил.

Немцы залегли, затем собрались и рванули назад, в один участок. Восемь прорвались. Остальные остались у болота. Полицаи бросали винтовки, разбегались. На дорогах их ловили конники Буряка.

Отряд потерял троих.

Двух бойцов из прибившихся в январе, с которыми Шатров так толком и не успел познакомиться, и одного из сборщиков, который, увидев бегущих немцев, по ошибке принял их за своих, потому что они были в таких же белых маскхалатах.

Ещё двенадцать человек из второй волны погибли в воздухе и в первые минуты на земле, и тут Шатров ничего не мог поделать. Немецкие лыжники успели дойти до опушки раньше, чем их встретили, и там, у крайнего костра, были люди, которые только что отстегнулись от подвесной.

Уже совсем рассвело, когда над лесом, на востоке, на большой высоте, показался последний самолёт. Он возвращался, отбросав своих куда-то далеко, и шёл домой, на Калугу, медленно, тяжело, четырёхмоторный, с гофрированными боками.

Сверху, из солнца, на транспортник зашли два истребителя. Самолёт не отстреливался. Второй заход. За гофрированным фюзеляжем потянулся дым, серый, затем чёрный. Транспортник снижался ещё две минуты и скрылся за лесом. Оттуда поднялся столб дыма.

Шатров проследил, куда ушли тени. Они ушли на север, к Вязьме, низко над лесом, и Шатров засёк направление по солнцу.

Двадцать третье февраля Пыжов устроил в колхозном амбаре Луг. Сколотили столы, принесли лавки. Из Дорогобужа притащили немецкую железную печь. У неё было жарко, у дверей держался мороз.

Пыжов выдал последний коньяк — по полкружки. Выставил консервы, кроме шмальцфляйша.

— Генералов на праздник не едят. Генералы принимают парад.

Банку поставил во главе стола, на перевёрнутый ящик. Перед ней провёл сардины, ливерную колбасу, советскую тушёнку. Эрзац-мёд — последним, отдельно.