Ночной кофе (СИ), стр. 9

Я остался у лестницы. Хотел крикнуть, что отец не жил с моими долгами. Семёныч просил всего лишь перестать морочить людям голову, а я уже спорил с ним.

Через минуту заработал токарный. Мастер вернулся к работе, которую я ему обещал сохранить. Я поднялся в кабинет и закрыл дверь.

Домой приехал в девятом часу. Настя рассказывала про тренировку. Дашу снова поменяли с Лизой, и теперь она занималась в запасе. Ольга наливала суп и просила объяснить, кого куда переставили. Дочь сдвигала по столу солонку и хлебницу, изображая девочек.

— А ты где? — спросил я.

Она пододвинула ко мне ложку.

— Вот. Пап, только не трогай, сейчас запутаешь.

Я убрал руку. Настя закончила объяснение, вернула солонку на место. Ей было хорошо за этим столом. Я успел подумать, что, наверное, ещё можно удержать хотя бы наши ужины.

— Паш, ты в Туле был? — спросила Ольга.

— Был.

— И как?

Настя разламывала хлеб. Я видел крошки возле её локтя и никак не мог решиться поднять глаза на жену.

— Нормально. Севрюгин вышел, поговорили. С декабря начнёт отдавать сентябрьский долг. График пришлёт на неделе.

— Точно?

— Точно.

Ольга села рядом, взяла свою тарелку.

— Ну и слава богу.

Я ожидал расспросов, готовился отвечать. Она просто поверила. Стала говорить, что надо бы на выходных съездить к матери, посмотреть у неё кран. Я соглашался. Графика не было, денег Севрюгин не обещал. Я придумал всё, пока дочь разламывала хлеб.

После ужина пошёл в ванную. Снял кольцо, вымыл руки, умылся несколько раз, задержался у раковины. Ольга спросила из кухни, буду ли чай. Я ответил и пошёл к двери.

В два часа ночи я снова сидел на кухне. Открыл тетрадь на зарплате, но уже знал, что там написано. Рабочим перечислили, остальным пообещал неделю. Ещё утром мог перечислить людей, которым стоило позвонить. Теперь дошёл до конца списка.

Ольга перед сном оставила мне печенье на блюдце. Я перенёс его к окну, чтобы освободить место для тетради. Иногда хотелось, чтобы она рассердилась, потребовала объяснений. Тогда пришлось бы рассказать. А пока она подсовывала еду и спрашивала, скоро ли я лягу, я пользовался возможностью молчать.

Настя вышла в начале третьего, в пижаме, с заплетённой на ночь косой. Налила воды, отпила и оставила стакан возле раковины.

— Ты чего не спишь?

— Считаю.

— Угу.

Она направилась к себе, но у двери остановилась.

— Пап.

— Что?

— Если на Казань не хватит — ничего.

Я поднял голову.

— Хватит.

— Я просто говорю. — Настя держалась за косяк и смотрела на меня. — Если не хватит, поставят Дашу. Она нормально катает, только в пересечении опаздывает, но Ирина с ней отдельно занимается.

— Настя.

— Всё, я спать. — Она зевнула. — Ты маме только не говори, что я это сказала. Она расстроится.

Я хотел позвать её обратно. Придвинул стул, чтобы дочь села рядом, но из комнаты уже донёсся скрип кровати. Если бы позвал, пришлось бы ответить на простой вопрос: хватит или всё-таки нет.

Стул я оставил возле себя. Дочь давно уснула, а я всё смотрел на дверной проём, где она стояла. Она подготовила для меня выход из положения и успела подумать о матери. За ужином я обещал им деньги, а теперь сидел и боялся, что завтра Настя снова придёт меня успокаивать.

Глава 5

В понедельник, первого декабря, я ужинал с телефоном возле тарелки. Настя рассказывала, я кивал и проверял, не ответил ли Дима. После того разговора дочери о Казани, я почти не спал.

— Пап, я про тебя сейчас говорю.

Я поднял глаза.

— Что?

— Ты обещал ножку у стула посмотреть. Она шатается.

Я перевернул стул, начал подтягивать болт столовым ножом. Звякнул телефон: Дима прислал ссылку. Ольга забрала у меня стул и принесла Насте другой.

— Доешь сначала.

Я унёс телефон в ванную. На странице было название нашего предприятия и сообщение о предстоящем банкротстве. Его опубликовали поздно вечером двадцать восьмого ноября, через несколько часов после моей подписи.

Дима объяснил по телефону: снимки он отправил Штерну сразу из нашей кухни, оригиналы отвёз утром двадцать девятого. Пока это было только объявление. До обращения в суд требовалось подождать.

— Значит, любой может прочитать?

— Паш, конечно. Так и делается.

Я говорил людям про временную задержку. Теперь Лёшка мог открыть страницу и переслать остальным. Придётся отвечать, почему скрыл.

— Пришли мне копию, — сказал я.

— Чего?

— Что подписал. Я просил.

Дима обещал прислать. Я вернулся на кухню. Ужин остыл, в углу стоял перевёрнутый стул.

— Сейчас сделаю, — сказал я.

— Завтра, Паш. Ничего с ним за ночь не случится.

Но я достал инструмент и сел на пол. Настя присела рядом, держала ножку, пока я затягивал крепление. Рассказала, что в школе поругалась с подругой и они почти весь день не разговаривали. Я спросил, из-за чего. Оказывается, она уже рассказывала мне за ужином.

— Ладно, — сказала дочь. — Мы уже помирились.

Я проверил вторую ножку. Хотелось, чтобы Настя ещё посидела рядом. Телефон вибрировал на столе, я оставил его там.

Второго декабря я продал «Камри».

Покупатели приехали к «Ленте» вдвоём. Искали сколы, приседали возле колёс. Я понимал, что сбивают цену, и всё равно объяснял, как следил за машиной.

— Пробег?

— Сто восемьдесят. Один хозяин.

— Девятьсот дадим.

В объявлении у меня стоял миллион триста. За ночь звонили несколько раз, но всем хотелось посмотреть на выходных. Я мог бы подождать. Только в воскресенье кончалась неделя, которую я пообещал людям.

— Миллион, — сказал я. — Меньше не отдам.

Мужчина открыл водительскую дверь, поправил ногой коврик и завёл двигатель. Я шагнул к нему и остановился.

— За миллион забираем.

В бумагах попытались написать шестьсот тысяч. Я заставил указать всю сумму. Пока переписывали, стал выгребать свои вещи.

В кармане задней двери нашёл Настину резинку. Дочь давно её потеряла, мы даже двигали дома кровать, искали. В бардачке лежали невидимки, на коврике блестела оторвавшаяся от платья пайетка. Я собрал всё в ладонь, потом пересыпал в карман.

— Ключ второй есть? — окликнул покупатель.

Я отцепил его от кольца. Домашние ключи сразу стали легче.

Деньги пересчитали у них в машине. Я забрал из багажника сумку с инструментом и отдал второй ключ.

— Удачи, — сказал мужчина.

Я кивнул. Он уехал, пока я застёгивал куртку. Поворотник мигнул на выезде, машина скрылась за автобусом. Я стал смотреть, откуда переходить на остановку.

На остановке спросил, идёт ли автобус в нашу сторону. Ездил здесь двадцать лет, а остановок не знал. Сел возле окна, пакет с деньгами положил на колени. Хотелось, чтобы позвонил покупатель и сказал, что передумал.

Я достал телефон и написал Ольге, что вечером надо поговорить. Она ответила почти сразу: «Что ещё?»

Я набрал, что ничего страшного, потом стёр. Написал: «Продал машину». Пока ехал, жена больше не отвечала.

Галя увидела пакет и убрала бумаги со стола.

— Продали?

Я кивнул. Она пересчитала деньги. Вместе с оставшимися шестью тысячами хватало выплатить всё, что я обещал до конца недели.

Я дошёл до своей фамилии.

— Мои пока оставь.

— Павел Сергеевич…

— Без металла через несколько дней делать будет нечего. Отправим Гурьянову.

Моя зарплата была сто тысяч. Казань вместе с платьем стоила девяносто. Я мог сейчас забрать свою часть, перевести тренеру и вечером сказать дочери, что она едет. Представил, как она попросит показать перевод, чтобы сразу написать девочкам.

С новой поставкой мы ещё поработаем. Мне хотелось верить, что потом успею и с Казанью.

— Остальным девятьсот шесть, — сказал я. — Своё потом возьму.