Ночной кофе (СИ), стр. 34

Первый прогон прошёл с одной заминкой на пересечении, крайняя вышла рано, Ирина остановила музыку и вернула всех на блок. Второй раз прошли. Колесо я досмотрел до конца и выдохнул, и в эту секунду телефон в кармане куртки дёрнулся рядом с микрометром.

Вера. Вложение и два слова под ним: «Свободен. Поздравляю».

Я открыл. Скан был косой, снятый телефоном со стола, с печатью в углу, и я читал его сверху, как читают заказ-наряд: сначала шапку, потом суть. Суть помещалась в три строки. Процедура реализации имущества гражданина Зорина Павла Сергеевича завершена. Гражданин освобождается от дальнейшего исполнения требований кредиторов. Полномочия финансового управляющего прекращаются.

Дальше шли подписи, и я их не читал. Прочитал три строки ещё раз. Кофе из автомата остыл до того, что его можно было пить, и я отпил. Он был сладкий, автомат сыпал сахар сам, без спроса, и язык это чувствовал. Кольцо на правой руке грелось о стаканчик. Внутри стало ровно, как бывает, когда деталь кладут на стол с меткой контроля и ты не радуешься, потому что сам её мерил и знал, что она в допуске. Я положил телефон на колено экраном вверх.

Семёныч поднялся из подсобки с двумя кружками и сел через одно место от меня. Кружку он поставил на сиденье между нами, посмотрел на мой стаканчик из автомата и промолчал. Я показал ему экран. Он достал очки из нагрудного кармана фартука, надел, прочитал три строки, шевеля губами, снял очки и убрал обратно.

— Ну, — сказал он. И потом, глядя на лёд: — Фартук у меня второй есть. Серёгин. Я его не выбрасывал.

— Он мне велик будет.

— Ушьёшь.

Внизу пошла музыка второго прогона. Ноги у них уже не шли, это было видно по блоку, линия дышала, и Ирина у борта молчала и писала в планшет. Пересечение прошли чисто. На колесе линия пошла вокруг Насти, пятнадцать человек на одной руке, и я смотрел на локоть. Локоть стоял. Ирина не крикнула. Она подняла голову от планшета, посмотрела на руку, опустила голову и записала, и я понял, что молчит она, когда поправлять нечего.

Я сидел с телефоном на колене и думал, что такое «свободен» для человека, который тридцать лет мерил допусками. Допуск есть у всего: у втулки, у кольца, у слоя льда, у строки в тетради, и жить внутри допуска я умел всегда, а прошлой зимой чуть не вышел за край. Бумага на экране говорила, что меня отпустили, и говорила это казённо, как ставят клеймо на деталь, которая давно лежит на столе готовая. Отпустили меня раньше. Это случилось ночью, в белой «Киа», со стаканом, с которого текло на пальцы, когда водитель говорил про подлещика, а я сказал «домой», и всё, что было потом, Шаталов, Вера, станок, тетрадь, только проводило эту ночь по инстанциям. Неудобно в этом было одно: год я ждал бумагу, и бумага ничего не добавила к той ночи, и, выходит, ждать было нечего, можно было работать. Семёныч допил кружку и пошёл вниз, к машине, потому что в девять был детский лёд, и я пошёл за ним.

После тренировки Настя вышла в холл в куртке поверх тренировочного, с рюкзаком на одном плече. Ключи с бронзовым коньком она несла в руке, потому что в карман они у неё не лезли с сентября. Она посмотрела на меня, потом на Семёныча, который стоял рядом с ключом на семнадцать, и спросила:

— Что там? У вас лица.

— Вера написала. Процедура закончена.

— Какая процедура?

— Моя. Я свободен.

Она подумала. Переложила рюкзак на другое плечо.

— Это значит, можно не экономить?

— Можно.

Она улыбнулась, обняла меня и пошла переодеваться. Семёныч сунул ключ в карман фартука и пошёл к машине, а я остался у автомата с пустым стаканчиком и стоял там, пока она не вышла.

Домой я шёл в пятом часу, уже в сумерках, и с горки у рынка была видна Ока. У берега она стояла белая, со снегом поверх льда, и середина ещё шла тёмная и парила на морозе, и я посмотрел на неё с горки, как смотрят на цех из окна конторы, и пошёл дальше.

Ольга пришла из школы в седьмом часу, со снегом на плечах пальто, и повесила его рядом с моей курткой. Настя делала уроки за столом, я варил кофе на вечер, чего не делал с лета, и Ольга посмотрела на турку и ничего не спросила. Сказал я ей ещё днём, по телефону, на перемене, тремя словами, и она тогда ответила «слава Богу» и положила трубку, потому что звонок в её коридоре звенел громче, чем я говорил.

Сейчас она села на своё место, достала тетрадь из ящика и открыла текущий разворот. Карандаш лежал в сгибе. Слева она нашла вторую строку, «Шаталов», своим почерком, с цифрой за прошлый месяц, приложила линейку и провела под строкой черту. Одну, с нажимом, так что карандаш скрипнул по клетке. Потом посмотрела на черту, положила линейку и ниже написала: «Паша». Цифры рядом не поставила, цифры ещё не было. Настя подняла голову от учебника, посмотрела на разворот через стол и опустила голову обратно.

Я взял телефон и открыл Костенко. Писать ему я не любил, он на любое сообщение отвечал звонком, и в трубке звенели ключи, но был десятый час, и я написал: «Про ИП. Я готов».

Ответ пришёл через минуту, пока поднималась пенка. «В понедельник после заливки, с паспортом. Подсобку перепишу на вас с Лобовым. За свет не считаю».

Следом написал Шаталов, так же тихо, как говорил: полномочия прекращены, счёт он закрывает, остаток переведёт на мою карту в течение трёх рабочих дней, всего доброго. Я ответил ему тем словом, которым отвечал раз в месяц весь этот год: «Получил». Потом подумал и дописал отдельно: «Спасибо». Ответа не пришло, и я не ждал. Я положил телефон на стол рядом с тетрадью.

Пенка поднялась. Я снял турку раньше, чем подгорит, налил полкружки себе и полкружки Ольге, и она отодвинула тетрадь, чтобы поставить. Кофе на ночь она не пила тринадцать лет, с Настиного рождения, и сейчас отпила, поморщилась, потому что я его всё-таки передержал, и отпила ещё. Настя закрыла учебник и ушла к себе. Ольга досчитала разворот до остатка, закрыла тетрадь и унесла в ящик. Я вымыл турку, поставил на плиту, пустую, на утро, и достал из шкафа банку с зелёной крышкой, посмотрел, сколько осталось. Оставалось на неделю. Я поставил банку рядом с туркой.

Потом вышел в прихожую. За зеркалом, слева от ключницы, стояли два стаканчика, ребро к ребру, оба в пыли, и я их не трогал.