Ночной кофе (СИ), стр. 8

— Откуда у вас это?

Гущин перевернул страницу.

— Рабочие материалы.

— Кто прислал?

Ответа я не получил. Кто-то из своих уже успел объяснить банку наше положение, ещё до поездки в Тулу.

На прощание Гущин напомнил, что за кредит отвечаю и я лично. Я знал, подписывал. Только когда брал деньги, представлял новые заказы, а сейчас почему-то увидел нашу прихожую и ростовые отметки Насти на косяке.

Собирая бумаги, я порвал угол прозрачного кармана. Гущин придержал папку, помог мне засунуть лист. Я поблагодарил его, хотя за всё время встречи он помог мне только с этим.

В машине опустил стекло и позвонил Гале.

— Ты банку что-нибудь отправляла на прошлой неделе?

— Посмотрю. Павел Сергеевич, люди спрашивают про тридцатое. Что им говорить?

— Сейчас приеду, — сказал я.

Я зашёл в цех через боковую дверь. Обыкновенно шёл мимо стола ОТК, здоровался с Валей. Теперь выбрал путь покороче и заметил это уже на лестнице. Постоял, развернулся, спустился обратно.

Лёшка сидел возле своего станка, ел из контейнера. При моём появлении закрыл крышку и встал.

— Да ешь, — сказал я. — Чего вскочил?

— Я хотел спросить…

Я заранее кивнул, приготовившись услышать про деньги.

— Можно в пятницу на час раньше? Жену с малым в поликлинику везти.

— Конечно. Семёнычу скажи.

Он поблагодарил и снова сел. Я прошёл дальше, стараясь не ускорять шаг. От того, что Лёшка спросил всего лишь отпросился пораньше уйти, легче не стало. Он всё ещё рассчитывал, что остальное у меня под контролем.

Двадцать седьмого Галя сказала, что на зарплату нужно два миллиона сто тысяч. То немногое, что оставалось в банке, уходило на проценты. Отсрочка Кулагина позволяла пока не платить за станки, но людям от этого денег не прибавилось.

Я поехал к Толику Ерёмину. По телефону он обещал посмотреть, сколько соберёт.

Толик вылез из-под капота чужой машины, поздоровался и достал из шкафа пакет.

— Восемьсот. Больше сейчас не смогу.

У Толика на столе лежали очки с перемотанной ниткой дужкой. Летом я советовал купить нормальные. Теперь ждал, пока он найдёт лист для моей расписки.

— Когда вернёшь? — спросил он.

Я положил ручку.

— Не знаю, Толь.

Он сел напротив. Я ждал, что уберёт деньги обратно. Начал подбирать слова, чтобы ему аргументировать.

— Не знаю — это честно, — сказал Толик. — Только со связи не пропадай.

Я дописал расписку. На выходе он придержал ворота, посмотрел, как я кладу пакет в машину. Мне хотелось обещать ему, что всё верну к весне. Я прикусил щёку изнутри и сел за руль.

Ещё триста тысяч дала Ольгина мать.

Жена звонила ей вечером при мне. Я сидел на краю дивана, пытался разобрать негромкий голос в трубке. Ольга повторила сумму и посмотрела на меня. Я кивнул. Она отвернулась, продолжила объяснять про зарплату людям.

Когда разговор закончился, я сказал:

— Не надо было тебе самой. Я бы попросил.

— Когда?

Я не ответил.

— Она завтра привезёт, — сказала Ольга. — Паш, если ещё надо кому-то звонить, ты скажи. Мы же вместе.

Она ждала. Я мог рассказать про банк, мог начать хотя бы с того, что денег не будет в срок. Но из комнаты вышла Настя с учебником, спросила у матери про какое-то задание. Я отодвинулся, освобождая им место на диване, и ушёл на кухню.

На следующий день тёща привезла конверт. Отдала Ольге в прихожей, ко мне не зашла.

— Я всегда говорила, что этот его завод вас съест.

Мне было слышно из кухни. Я поднялся, хотел выйти поблагодарить. Пока натягивал на пятку тапок, дверь уже закрылась.

Ольга принесла деньги, положила на стол. Я хотел обнять её, но она пошла собираться на работу.

— Оль.

Она обернулась.

— Спасибо.

— Ты поешь сначала. Опять до вечера голодным будешь.

Я сел, хотя есть не хотелось. Она осталась возле плиты, дождалась, пока я возьму ложку. Мы женаты двадцать три года, и я всё ещё пытался делать вид, будто она не замечает, когда у меня дрожат руки.

Вечером двадцать восьмого мы с Галей решали, кому сколько дать. Удалось собрать чуть больше половины нужного.

— Можно поделить поровну, — сказала она.

— Нет, рабочим полностью. — Ответил я. — Остальные пока подождут.

Галя провела пальцем по фамилиям. На двадцать четыре человека денег хватало почти впритык. После них оставалось всего шесть тысяч.

Я смотрел на знакомые строчки. У каждого находилось объяснение, почему ему нельзя ждать. Валя жила одна. Бухгалтер Марина платила за учёбу сына. Галя каждую весну постоянно отпрашивалась к внучке. По этим строчкам было легко считать; выбирать, кому оставить пустое место, оказалось труднее.

— Галь, я тебе отдельно потом отдам.

— Мне внучке форму покупать в декабре. Вы не думайте, что мне легко подождать.

— Я понимаю.

Она посмотрела на меня, и я замолчал. Поставил возле её фамилии ноль, дошёл до своей. Сделал то же самое. Галя забрала листы.

На лестнице задержался. Внизу люди смеялись, Семёныч отвечал им через шум станка. Я пробовал вслух: «Денег на всех нет». На собрании придётся начать с этого. Я боялся, что мне скажут.

В пятницу, двадцать восьмого, Дима приехал к нам домой. Сразу попросил поговорить со мной отдельно.

— Паш, надо подавать на банкротство предприятия. Я у Штерна был, он поможет.

Он положил на стол готовое заявление. Я увидел название нашего цеха и отодвинул лист.

— Люди завтра работать придут. Мне что, сказать им, чтоб домой шли?

— Пока будут работать. Паш, ты уже им заплатить не можешь. Надо с этим что-то делать.

За стеной Настя делала уроки и подпевала музыке. Я прислушивался, стараясь разобрать слова.

Дима ждал. Он хотя бы пришёл с решением. Я весь день выбирал, кому не дать денег, и больше ничего придумать не смог.

— Ты уверен, что это поможет?

— Штерн этим занимается. Дай ему разобраться.

Я подписал. Дима сфотографировал страницу и при мне отправил снимок Штерну. Оригиналы собирался отвезти ему утром двадцать девятого. Мне ехать было не нужно.

Когда он убрал папку, на столе осталось мокрое кольцо от его кружки. Я провёл по нему пальцем. Хотел спросить, что конкретно будет с цехом через месяц, но Дима уже разговаривал с Ольгой в коридоре. Я попросил прислать мне копию и всё, что ответит Штерн. Он обещал.

Настя вынесла Диме половину мандарина. Он спросил про лёд. Мне хотелось выйти, взять дольку, послушать дочь. Я дождался, пока Дима уйдёт, и только тогда поднялся.

Тридцатого утром я собрал людей возле стола ОТК. Пока ждали отставших, рассматривал царапину на столешнице. Знал, кто её оставил и чем, хотя прошло года четыре. Потом все замолчали, пришлось поднять голову.

— Рабочим сегодня перечислим всё. Остальным пока останемся должны. Постараюсь закрыть на следующей неделе. В Туле платёж задержали.

— А за декабрь что? — спросили сзади.

— Работаем как работали.

Валя стояла у своего стола с ключом от шкафчика.

— Место уже искать, Павел Сергеевич?

— Пока нет.

— А через неделю?

— Надеюсь, не понадобится.

Валя постояла ещё немного и убрала ключ в карман. Я посмотрел на Галю. Она прижала к груди листы и ждала вместе со всеми.

Спросили, когда деньги появятся на картах. Галя сказала, что сегодня. Люди стали расходиться. Лёшка задержался.

— Спасибо, Павел Сергеевич. Жена с утра спрашивает, что хозяйке квартиры говорить.

— Скажи, сегодня отдашь.

— Тогда хорошо.

Он ушёл за остальными. Возле лестницы меня остановил Семёныч.

— Неделя — это точно?

— Должна быть.

— Паш, ты мне скажи как есть. Я ребятам объясню.

Я поправил ремень сумки.

— Разберусь.

— Ты только не ври нам.

Семёныч ждал ответа. Я отвёл глаза.

— Серёга бы не врал, — сказал он.