Ночной кофе (СИ), стр. 6

Я вернулся к началу документа. Проверил сумму и новые даты. Севрюгин обещал декабрь. Даже если задержит ещё раз, до февральского платежа успеет отдать хоть часть.

— Регистрацией залога кто занимается?

— Мы подготовим всё необходимое, — ответил Штерн. — Вам сообщим, если понадобится ваше участие.

Я посмотрел на Диму. Он кивнул и подвинул ручку.

На последней странице стояли моя фамилия и пустое место для подписи. Я расписался. Штерн попросил подписать остальные экземпляры, показал, где поставить отметки на листах. Игорь забрал ручку после меня.

— Всё, Паш. Теперь идём есть.

Я сложил свой экземпляр в папку. Страницу с новым графиком положил сверху, чтобы вечером показать Гале.

В ресторане на первом этаже официант поздоровался с Игорем по имени-отчеству. Нам отвели стол возле окна. Я убрал папку на соседний стул, придержал её пиджаком.

Принесли рыбу с картошкой. Я доел почти всё, пока Игорь рассказывал про Казань. Утром в меня вошёл только чай, теперь пришлось попросить ещё хлеба.

Потом он вспомнил, как на третьем курсе мы торговали подшипниками на Тушинском. Пришла проверка, и мы удирали с ящиком через весь рынок.

— Ты его нёс, — сказал Игорь. — Я только орал. Помнишь?

— Помню. Ты ещё командовал, куда бежать. Сам впереди, конечно.

— Так я дорогу разведывал.

Мы засмеялись. Я прикрыл рот салфеткой, чтобы не забрызгать скатерть. Игорь дождался, пока я прожую, и спросил, чего я такой приличный: в общаге меня это не останавливало.

— В твоей куртке ходил, между прочим, — добавил он.

— С тебя пуговица.

— Помню я твою пуговицу. Закажу золотую, успокойся.

Я махнул рукой. Плечи отпустило, можно было сидеть за столом и просто разговаривать.

После обеда Игорь кивнул на Диму.

— А Димку ты не ценишь. Коммерция на нём, снабжение тоже. Ему расти надо.

Дима улыбнулся и потянулся за водой. Стакан уже был пустой, он поставил его обратно.

— Ты подумай, Паш. Может, развитие ему отдать? У человека голова работает.

— Дай сначала до зарплаты дожить.

— Доживёшь. Я про потом говорю. И третий центр пригодится. У меня под него заказчик есть, я вас сведу.

Я слушал. Уже прикидывал, где поставить ещё один станок, хотя утром считал бензин. Игорь умел так говорить о работе. С ним начинало казаться, что вопрос только в сроках.

— И это. — Игорь отпил воды. — Настя как? Катается?

— Катается.

— Ирина Владимировна её хвалит?

Я поднял глаза от тарелки.

— Хвалит.

— Ну и хорошо. Передавай ей привет. Насте, в смысле, не тренеру.

Он повернулся к официанту и заказал кофе. Я пытался вспомнить, когда называл ему имя Ирины Владимировны. На запуске линии про дочь говорил, про тренера вроде бы нет.

Наверное, Дима рассказал. Настя ему про катание объясняет охотнее, чем мне: он слушает до конца и не перебивает вопросами. Я посмотрел на шурина, но он уже обсуждал с Игорем какой-то московский заказ. Спрашивать при обоих не стал.

Дима остался в Москве, у него была встреча с поставщиком. Меня довёз до Курского вокзала.

— Ты точно на электричке? Паш, давай я тебя до Серпухова, а потом обратно.

— Не надо. Езжай по делам.

— Ну, как знаешь.

Я купил билет и сел у окна. Свободных мест хватало, папку положил на колени. Когда поезд тронулся, расстегнул пиджак и достал телефон.

На зарплату требовалось два миллиона сто тысяч. Отсрочка эту сумму не меняла. Я нашёл номер Толика Ерёмина, он в прошлом году сам предлагал одолжить, если понадобится. Решил позвонить утром. Сейчас хотелось сначала сказать Ольге, что поездка получилась.

В декабре Севрюгин обещал начать рассчитываться. Восемь миллионов из сентябрьского долга позволили бы закрыть ближайшие расходы. Я прикинул, сколько останется Гурьянову, и вычеркнул из расчёта лизинг. На этот раз у меня было подписанное соглашение.

Стало заметно легче. Теперь требовалось пережить конец ноября. Потом Тула заплатит, и получится понемногу возвращать занятое. Игорю возобновлю платежи в феврале.

Я ещё раз сложил суммы. Ольгину мать пока решил не трогать. К Ерёмину можно съездить самому, спокойно объяснить, до какого срока беру. Севрюгин ведь называл декабрь.

В вагоне включили свет. Я увидел в стекле своё отражение и поправил воротник рубашки. Утром в машине сидел, втянув голову в плечи. Сейчас даже спина перестала ныть.

Для Насти нужно девяносто тысяч. К двадцатому декабря переведу Ольге, она сдаст в комитет. Дочь поедет в Казань в новом синем платье. Я представил её в колесе, третьей от центра, и улыбнулся своему отражению.

Игорь всё-таки выручил. Я годами повторял, что друзей осталось мало, а позвонить одному из них со своей бедой откладывал до последнего. Зато теперь мог рассказать дома, как съездил, и спокойно поужинать.

Перед Чеховом убрал телефон и закрыл глаза. Проснулся от объявления Серпухова. Папка съехала с колен, я поймал её и пошёл к выходу.

Настя ждала меня на кухне. Возле планшета лежал рисунок платья, и дочь придерживала лист ладонью, пока я снимал обувь.

— Пап! Смотри. Это эскиз. Ирина утвердила.

Я повесил пиджак на спинку стула и сел рядом. Настя придвинула рисунок. Платье было тёмно-синим на плечах и светлело к подолу. По нему шли серебряные линии.

— Это лёд, — сказала Настя. — Ночью. Когда фонарь на него светит, а он весь в трещинах, и трещины блестят. Ирина сказала, программа про зиму, и мы должны быть льдом. Не снегом. Льдом.

— Красиво.

— Ирина сказала, что серебро будет из страз. Стразы пришивают вручную.

— Двадцать две тысячи каждое. — Ольга поставила передо мной две котлеты. — Если шить на всю команду разом, шестнадцать штук. Ателье в Подольске мерки уже сняло, в субботу ездили.

— Мам, ну…

— Я не спорю. Я цену говорю.

Ольга села напротив. Я ел и смотрел на рисунок. Одна трещина шла от талии вверх, по рукаву, до самого запястья, и Настя её, видимо, рисовала последней, потому что фломастер там уже подсыхал и серебро прерывалось.

— А старые переделать нельзя? — Ольга встала и понесла сковородку к плите. — Прошлогодние, чёрные. Они же тоже про зиму. Пришить стразы, и всё.

Настя положила карандаш ровно, параллельно краю листа, и повернулась к матери.

— Мам. У Гончаровой платье тридцать восьмого размера, у меня тридцать шестого. Ты стразы пришьёшь, а фасон другой останется. Это видно.

— Кому видно? Судьи внизу сидят.

— Судьи смотрят построение, у них камера сверху. Если я в старом, а пятнадцать в новом, в колесе едет одна чёрная точка. Всю программу едет.

Ольга поставила сковородку на плиту и ничего не ответила. Я посмотрел на рисунок. Вся команда будет в синем, Настя в чёрном. Дочь уже представила, как это выглядит, и ждала, что мы с Ольгой ответим.

— Купим, — сказал я.

Настя кивнула и вернулась к альбомному листу, не поднимая головы, и по этому кивку я понял, что другого ответа она от меня и не ждала.

Ольга посмотрела на меня от плиты. Я выдержал её взгляд. В прихожей лежало соглашение, можно было принести его и показать новые даты. Жена про него ещё не знала, а я уже успел пообещать дочери платье.

Потом она села и стала расспрашивать про ателье и сроки пошива. Настя рассказывала и показывала фотографии в планшете, что-то про питерский «Парадиз», у которого такие же платья, только золотые. На кухне стало шумно и обычно. Я доел вторую котлету и слушал их обеих.

Галя позвонила в девять. Я вышел в коридор, чтобы слышать её за разговором на кухне.

— Павел Сергеевич, вы дома?

— Дома.

— Как съездили?

— Три месяца отсрочки. Ноябрь тоже перенесли. Без доплаты.

— Подписывали что-нибудь?

— Допник к лизингу.

— Утром пришлите скан. Все страницы, с подписями.

Я взял папку с тумбочки. Приготовился назвать новые даты, но она уже спросила про зарплату.