Ночной кофе (СИ), стр. 32

«Ласточки» катались седьмыми. Они выехали в синем с серебром, встали в стартовую позицию, и Настя стояла в центре, а Лиза стояла в линии, третьей от края, и Света подняла телефон. Я не стал смотреть на Свету. Пошла музыка. Блок прошёл ровно, пересечение прошло, я не дышал и дышать не собирался, и на колесе линия пошла вокруг Насти, пятнадцать человек на одной руке. Рука стояла. Локоть стоял. Я видел его с трибуны, как видят на станке стрелку индикатора: она либо дрожит, либо нет. Она не дрожала. Круг дошёл до конца, они разошлись в финальную линию, доехали, встали, и зал захлопал, и Ольга рядом со мной хлопала стоя, а я сидел и смотрел на лёд, где они стояли в ряд все как одна.

Оценки я не читал. Я видел линию, и линия была в допуске, а цифры на табло к линии относились так же, как бумаги Шаталова к моей кухне: правильно и мимо. Ольга прочитала и сказала: «Третьи пока». Потом откатались ещё четыре команды, и третьи остались третьими.

— Бронза, — сказал я. — Из того же материала, что конёк у неё на ключах.

Ольга посмотрела на меня и убрала программку в сумку.

— Это ты Семёнычу скажи. Он оценит.

На награждение они выехали в тех же платьях, шестнадцать, и встали на льду у подиума, и медали вешали по одной, и Настя наклоняла голову, как наклоняют все, а потом посмотрела на трибуну и нашла нас. Лиза стояла через две от неё с медалью на груди и махала Свете, и Света снимала и вытирала щёку тыльной стороной руки с телефоном. Ольга взяла меня за локоть и держала. Настя на нас больше не смотрела. Она смотрела на Ирину у борта, и Ирина кивнула, один раз, и это было всё, что ей требовалось.

Я сидел и думал, что в декабре на нашем кухонном столе лежали шестьдесят восемь тысяч, и я их не взял, потому что заводу они были без разницы, и был прав. Сейчас она стояла на льду, в синем, третьей от края, и Света снимала её на телефон и не знала об этом, а Настя знала и не смотрела в ту сторону, и за весь месяц не сказала мне о конверте ни слова. Я двадцать лет считал, что умею распоряжаться деньгами, и распоряжался суммами, которые в этом зале никто не произнесёт вслух. Дочь распорядилась одной суммой, один раз, и сделала это точнее, чем я за всю жизнь, потому что положила деньги туда, где их видно, и промолчала. Этому я её не учил. Этому её, кажется, научил год, который я бы ей не пожелал.

В холле после награждения Настя подошла с рюкзаком, в куртке поверх синего, с медалью под курткой, мы ее обняли вместе и она спросила: «Видели колесо?» Я сказал: «Локоть стоял». Она ответила: «В допуске», и пошла к Лизе, которая ждала её у автомата с двумя стаканами чая.

Награждение закончилось в одиннадцатом часу, а ночью детей автобусом не возят, это Ирина объяснила родителям ещё в сентябре, когда раздавала бумаги на подпись. Команда ночевала в общежитии при спортшколе, с Ольгой и Светой за старших, и выезжала в шесть утра.

Оставаться я не мог. В шесть утра делали заливку и мы с Семёнычем проверяли комбайн на «Б-Классе», перед воскресным льдом для младших групп, а к восьми на парковку арены, откуда команда уезжала, должен был вернуться автобус. Оттуда родители разбирают девочек по домам, отсыпаться. Ольга проводила меня до выхода. Остановилась у стеклянной двери, поправила мне ворот куртки, хотя ворот был в порядке.

— Завтра к восьми, — сказала она. — Не опоздай к автобусу.

— Я буду у машины.

— Вот и будь.

Она пошла обратно к девочкам, а я вышел на холод и пошёл к метро.

Последняя электричка пришла в Серпухов в начале второго. Из вагона вышли человек десять, разошлись по машинам у вокзала, и стоянка, где я осенью прилепил свой лист с телефоном, стояла пустая. Лист ещё висел в будке рядом с расписанием, я увидел его через стекло. Окно будки было тёмное. Я пошёл пешком.

До дома от вокзала было полчаса, и дорога шла через центр. До гостиницы «Серпухов» дорога не шла. Я свернул к ней сам, за два квартала до поворота на Октябрьскую, и шёл по улице, где фонари горели через один, и лужи под ними стояли с ледком, который хрустел под ботинком и расходился звёздой. Холод шёл через подошвы, я его чувствовал и шёл.

Город ночью был мой, я знал в нём каждый поворот с детства, и всё равно шёл так, как идут по чужому цеху: смотрел, где что стоит. Аптека с зелёным крестом мигала, шиномонтаж, где Толик держал «Газель» до того, как отдал нам, стоял с опущенной решёткой, а школа, в которой Ольга вела свой пятый класс и в которую я за год так и не зашёл, потому что незачем, стояла тёмная, с одним горящим окном на втором этаже. Всё было на месте, и я проверял это глазами, как проверяют по описи.

Фонарь у гостиницы горел один, как и в декабре. Я встал под ним. За стеклом холла горел дежурный свет, стоял диван, стоял автомат с кофе, и за стойкой кто-то сидел, спиной, я не видел кто. Ресторан слева от холла был закрыт, стулья стояли задвинутые в столы, и у окна, где год назад мне предлагали отступное, стояли такие же четыре стула. Я посмотрел на них и вспоминать, что я тогда ответил, не стал. В декабре я стоял на этом же месте, смотрел на дорогу и ждал машину, которую мне вызвал администратор, и ног не чувствовал. Сейчас ноги мёрзли, по-настоящему, пальцы в ботинках сжимались сами, и это было правильно.

Я достал телефон. Агрегатор у меня стоял давно, через него я всю прошлую зиму возил Настю на лёд. Я открыл. Адрес подачи встал сам, по геолокации, «гостиница 'Серпухов»«. Адрес назначения я набрал руками: Октябрьская, дом, подъезд. Тариф был один, эконом. Я нажал. Телефон подумал и написал, что машина найдена, серая 'Шкода», водитель Денис, рейтинг четыре и девять, подача три минуты. Я убрал телефон в карман, к микрометру, и стоял под фонарём и ждал, как ждут контролёра, когда деталь уже лежит на столе.

«Шкода» подъехала через четыре. Серая, с шашечками на магните, с вмятиной на заднем крыле и с одной горящей противотуманкой из двух. За рулём сидел парень лет двадцати пяти, в толстовке с капюшоном, и дверь он мне не открывал, я открыл сам. В салоне было тепло, играло радио, и он убавил его до половины, когда я сел.

— Октябрьская? Поехали. Через центр, там сейчас пусто, за семь минут долетим.

Он говорил с первого метра. Про то, что в субботу ночью все заказы с вокзала, с московских электричек, и что до вокзала он не успел, и взял меня, и что ему всё равно, потому что гостиница по пути. Потом про печку, которая у него греет только ноги, и про то, что он ездит с сентября, после армии, а до этого грузил на складе. Я слушал. Отвечать он не требовал, ему хватало того, что я сижу.

— Вы с Москвы? С последней?

— С соревнований. Дочь каталась.

— И как?

— Третьи.

— Ну, третьи это хорошо. — Он перестроился в пустой левый ряд, просто так, чтобы перестроиться. — Я по боксу третий был по области, до армии. Думал, дальше пойду, а там плечо. Третье место, оно, знаете, честное: первые два ещё спорят, кто сильней, а ты уже знаешь, что ты третий, и спокойно живёшь.

Я сказал, что передам дочери. Он посмотрел на меня в зеркало, понял, что я не шучу, и кивнул.

Центр был пустой. Светофоры мигали жёлтым, витрины стояли тёмные, и у перекрёстка, горела фиолетовая вывеска. Окошко светилось.

— Остановите здесь. На минуту.

— Без проблем. Счётчик идёт только.

— Пусть идёт.

За окошком стоял тот же парень в чёрной футболке, который наливал мне весной, перед Димой, и он меня не узнал. Я попросил два кофе, обычных, растворимых. Он налил кипяток в два ребристых стаканчика, насыпал из банки, размешал одной ложкой, и я заплатил наличными, взял за верх и понёс. Стаканы были горячие. Пальцы это почувствовали сразу.

Я сел и протянул один водителю.

— Это вам. За мой счёт.

Он посмотрел на стакан, потом на меня.

— А чего?

— Промо-акция. «Ночной кофе».

Он пожал плечами, взял стакан, снял крышку, подул и отпил. Сморщился, отпил ещё, поставил в держатель у ручника и вытер губы рукавом толстовки.