Ночной кофе (СИ), стр. 31

Платья Ирина заказывала в августе, на всех. Настино Ольга выплатила в два приёма, с июльской и августовской зарплаты, обе строки стояли в тетради справа, рядом с заточкой, и подчёркивать их никто не стал. Лизино, я знал от Светы, оплачивали так же, по частям, и Света сейчас сидела с телефоном и смотрела на ворота.

Они выехали. Шестнадцать, в синем с серебром, и среди шестнадцати я нашёл Настю не сразу, потому что искал её на старом месте, третьей от центра, а она была в центре. Ирина поставила её туда в сентябре, Настя сказала об этом дома за ужином, между делом, как сообщают расписание, и Ольга тогда положила ложку. Центр «колеса» держит всех: пятнадцать человек идут по кругу, а девочка в центре стоит на одной точке, крутится и держит руку так, чтобы вся линия от неё до крайней шла ровно, как ось. Если центр просядет, просядет всё. Это мне объяснила Настя, в двух фразах, и я понял без чертежа.

Пошла музыка. Они встали в линию, прошли блок, разошлись, и на «колесе» я поймал себя на том, что не дышу. Линия пошла по кругу вокруг Насти, она стояла в центре с поднятой рукой, и линия шла ровно, пятнадцать девочек на одной руке, и было видно, как рука начинает уходить вниз.

— Зорина, локоть! — крикнула Ирина Владимировна от борта.

Настя подняла локоть. Линия выровнялась. Колесо дошло до конца, они разъехались в пересечение, и я выдохнул.

Я не плакал. Я смотрел на дочь с трибуны так, как смотрю на узел, который пришёл с контроля с меткой: промерен, сошёлся, можно ставить. В ней не было ничего лишнего. Она шла по льду, который залила машина, перебранная нашими с Семёнычем руками, в платье, которое стояло в тетради двумя строками, и держала собой пятнадцать человек, потому что её туда поставили и она согласилась. Я знал это чувство по цеху. Когда Валя, бывало, клала на стол деталь и говорила «в допуске», внутри ничего не происходило, становилось ровно, и всё. Так было и сейчас. Ольга рядом не отрывала глаз от льда, и я положил руку ей на колено, и она накрыла мою своей, и мы досидели так до конца.

После тренировки Настя вышла в холл с рюкзаком, в куртке поверх синего, с бронзовым коньком на ключах, и спросила: «Видели?» Я сказал: «Локоть». Она засмеялась и пошла переодеваться, а мы с Ольгой пошли ждать её к автомату.

Шаталов сдал предварительный отчёт в начале октября. Позвонил сам, тихо, как говорил всегда, сказал, что подал ходатайство о завершении, что заседание назначено на февраль и что вопросов у него нет. Я поблагодарил. Он помолчал и сказал: «Микрометр берегите». И положил трубку, и я так и не понял, помнил ли он подоконник в марте или просто знал, что сказать.

Вера написала вечером, в девятом часу, одной строкой: «Осталось несколько месяцев. Дальше вы свободный человек». Я прочитал на кухне, за столом, где Ольга считала строки в тетради, а Настя делала уроки. Прочитал два раза. Потом положил телефон экраном вниз, встал и пошёл в прихожую.

Стаканчик стоял за зеркалом, слева от ключницы. За год он покрылся пылью. Я взял его. Он был лёгкий, как и тогда, с коричневым кольцом на донышке, и пальцы помнили ребро. Я вернулся на кухню со стаканом в руке и остановился в дверях. Ольга подняла голову от тетради.

— Мне нужно найти одного человека, — сказал я.

Глава 14

Про конверт Настя сказала в сентябре, через неделю после открытой тренировки. Ольга ушла на собрание в свою школу, мы остались на кухне вдвоём, и Настя пришла из комнаты с конвертом в руке и положила его на стол передо мной, рядом с тетрадью. Конверт я узнал. В декабре он лежал на этом же месте, и в нём было шестьдесят восемь тысяч, и я его не взял. Угол был тот же, загнутый, только бумага помялась сильнее, потому что год пролежала в ящике стола под учебниками.

— Это за Лизу, — сказала Настя. — Взнос за этап, за Москву. Ирина Владимировна сказала: у кого к пятнице не будет, тот не едет. У Лизы нет денег. Света ей сказала, что в этом году никак, отца с вахты сократили, она сама мне рассказала в раздевалке. Отнеси Ирине. Только чтобы Света не знала. И Лиза.

Я смотрел на конверт и не трогал.

— Это твои деньги.

— Мои. Я помню. — Она села напротив, на Ольгино место. — Пап, в прошлом году я тебе их несла, а ты не взял. Я тогда обиделась. Потом поняла, что ты правильно сделал, потому что заводу их хватило бы на один день света.

— Ты их с шести лет копила.

— Я их копила, чтобы куда-то деть. — Она подвинула конверт ближе. — В Казань мы с Лизой не поехали, потому что ни у кого не было. Сейчас у меня есть. Её маме я отдать не могу, она не возьмёт. Ты отдашь, тоже не возьмёт, она гордая. А Ирина возьмёт и промолчит, она умеет. Там не вся сумма нужна, она тебе скажет сколько, но тут точно хватит.

Я взял конверт и прикинул по толщине, не открывая. Считать деньги на толщину я научился в девяностых, когда зарплату носили в таких же конвертах, и толщина сошлась.

— Маме скажем?

— Маме я сказала. Она сказала: решай с отцом.

Выходило, что решать мне уже нечего. Две женщины всё решили до меня, и мне досталась доставка. Я положил конверт во внутренний карман куртки, к микрометру, и Настя кивнула, как кивает Ирина, когда линия прошла, и пошла делать уроки.

Ольга вернулась с собрания в десятом часу, повесила пальто рядом с моей курткой и посмотрела на куртку так, будто видела карман насквозь.

— Отнесёшь?

— Во вторник.

Она кивнула и пошла наливать чай. В тетрадь эта сумма не вошла, графы для чужих детей у нас на развороте не было, и заводить её никто не стал.

Ирине я отнёс во вторник, после тренировки. Она сидела в тренерской с планшетом, над расписанием, и подняла голову, когда я встал в дверях. Я положил конверт на стол. Она открыла, посмотрела внутрь.

— Это за Лизу, — сказал я.

— От кого, не спрашиваю.

— Не спрашивайте.

— Я ничего не обещаю, Павел Сергеевич. Место в линии она себе сама держит, и в Москве будет кататься так, как откатает. — Она отсчитала из конверта восемнадцать тысяч, положила их в ящик, повернула ключ и вернула мне конверт. — Молчать буду. Это я могу. И отчитаюсь по каждой бумажке, я с чужими деньгами по-другому не умею.

Она встала, взяла планшет и прошла мимо меня к борту, где девочки уже выезжали на вторую половину льда, и оттуда крикнула: «Зорина, локоть!» Я пошёл в холл, к автомату.

Этап был в субботу, двадцать четвёртого, в Москве. Автобус от арены отходил в семь, и Костенко сам открыл ворота парковки в половине седьмого, с ключами, в кожаной куртке поверх свитера. На лужах у ворот стоял первый ледок, тонкий, и девочки шли по нему и давили каблуками, чтобы хрустел. Ольга ехала сопровождающей, с ведомостью от Ирины и с аптечкой в рюкзаке, и Света ехала второй сопровождающей, потому что место в автобусе было бесплатным. Я сел на заднее сиденье, рядом с рюкзаками, и до Москвы смотрел в окно. Настя сидела впереди, через проход от Лизы, с одним наушником на двоих, и за два часа ни разу не обернулась, потому что перед стартом она со мной не разговаривала с восьми лет, и я это уважал, как уважают режим на участке, где идёт точная работа. Ольга дважды пересчитала девочек по ведомости, хотя автобус не останавливался, и второй раз поймала мой взгляд в зеркале над водителем и кивнула.

Дворец стоял на окраине, с четырьмя трибунами, и команд было одиннадцать, из пяти областей. Мы с Ольгой сели у центра, во втором ряду, Света через два места от нас, с телефоном. Разминку я уже смотрел по-другому. Год назад с трибуны я видел шестнадцать девочек, которые ездят по кругу, и считал, сколько стоит час льда. Сейчас я видел блок, из блока круг, из круга линию, и видел, где линия может порваться, потому что за год Настя за ужином объяснила мне каждый элемент, по одному, как Семёныч объяснял мне в детстве станок: что это и что будет, если его не держать. Колесо я знал наизусть. Пересечение я боялся больше всего, потому что там шестнадцать человек идут друг сквозь друга, и если одна выйдет на полсекунды раньше, ляжет вся линия.