Ночной кофе (СИ), стр. 33

— Нормальная акция, — сказал он. — Сахара бы ещё.

И тронулся.

Я снял крышку со своего и пил, пока он ехал. Кофе был плохой, с кислым привкусом по краю, и язык чувствовал это кислое, а пальцы чувствовали ребро, и всё это было на месте. В декабре я держал такой же стакан на таком же сиденье, только справа от водителя, и на пальцах выступало красное, а я смотрел на них как на чужие пальцы. Водитель тогда говорил про подлещика. Этот говорил про печку.

У поворота к реке горел красный. Парень остановился и сказал, что здесь камера, и что он на ней уже попадался, в сентябре, на пятьсот рублей. Я кивнул. Улица за перекрёстком шла в сторону моста, и там было темно, через фонарь, как и везде.

По встречной подъехала машина и встала напротив нас, у своей линии. Белая «Киа». Я увидел её раньше, чем понял, и понял раньше, чем успел что-нибудь подумать. За рулём сидел человек и смотрел прямо перед собой, на пустую улицу, нос у него был чуть кривой, и это было видно даже через два стекла и четыре метра. Он ждал зелёного, как ждут все.

Я опустил стекло. Холод вошёл в салон сразу, и парень за рулём сказал «ух» и включил печку сильнее. Мне хотелось крикнуть. Что крикнуть, я не знал, и это я знал ещё с октября, когда Ольга спросила «зачем». Я сидел с открытым окном и со стаканом в руке и не кричал.

Он повернул голову. Посмотрел на «Шкоду», на открытое окно, на стакан у меня в руке, на меня. Прищурился, я это видел, серо-голубые, из-под низкого козырька. Секунда. Потом кивнул, коротко, как кивает контролёр, когда принимает деталь: промерено, следующую. И отвернулся к своей улице.

Зелёный. «Киа» тронулась и пошла в сторону моста, и парень тоже тронулся и повёл «Шкоду» прямо, на Октябрьскую. Я поднял стекло. Не обернулся. Сидел и держал стакан.

— Знакомый? — спросил парень.

— Виделись раз.

— А окно чего?

— Душно.

Он посмотрел на печку, убавил на одно деление и больше ничего не сказал до самого дома.

Я искал его четыре месяца. Писал в поддержку, ходил в гостиницу, обходил стоянки по ночам, вырывал листы из тетради и клеил скотчем в будке. Мне казалось, что, когда я его найду, я ему что-то скажу или он мне. Он посмотрел одну секунду и кивнул, и этого хватило, и хватило с запасом. Контролёр на входе не объясняет, почему принял деталь. Он ставит клеймо и кладёт на стол для следующего, а объяснять он будет, если не примет. Выходило, что за год я собирал слова, которых не требовалось, и слова эти остались у меня в кармане, при микрометре, и там им было место. Что он делал у поворота к реке в два часа ночи, я не думал. Он ехал к мосту, может у него был заказ, и это было его дело.

Третий этаж. Свет в прихожей горел, Ольга оставляла его всегда, когда уезжала, чтобы дверь открывалась в свет. Я вошёл, запер замок, который заедал, повесил куртку и постоял в прихожей, пока ноги вспоминали, что в квартире тепло. Было тихо. В квартире, где нет двух женщин, тихо по-другому, чем в квартире, где они спят, и я это слышал.

Стакан я поставил за зеркало, слева от ключницы, рядом с первым. Первый был в пыли, с коричневым кольцом на донышке, а второй был ещё тёплый, и в нём оставалось на палец. Я их выровнял, чтобы ребро к ребру. Рядом стояла туалетная вода, которую Настя подарила мне в феврале прошлого года, и я заметил, что она початая, на треть, значит, я ею пользовался, а когда начал, не помнил.

На кухонном столе лежал лист из тетради в клетку, вырванный ровно, по линии. Настя оставила его в субботу утром, перед автобусом, пока я искал в прихожей её чехлы.

«Пап, в понедельник лёд в 7:00. Разбуди».

Я прочитал два раза. Будильник в её телефоне работал, я это знал, и она знала, что я знаю, и всё равно оставила мне эту строку заранее, потому что знала: в воскресенье вечером, после этапа, ночёвки в общежитии и автобуса, она уснёт раньше, чем вспомнит про понедельник. Строка была на то, чтобы в понедельник в половине седьмого я стоял у её двери и говорил «вставай», как стоял весь год. Будильник на понедельник я всё-таки поставил у себя, на шесть пятнадцать, и подписал: «Разбудить». Я положил лист на место, под солонку, чтобы не улетел, когда открою форточку. Потом сел. До шести оставалось три часа, и ложиться не имело смысла, и я достал из внутреннего кармана микрометр, в чехле, и положил на стол перед собой. Отцовский. «Зорин С.» на скобе, гравировка стёрлась по краю, где большой палец.

Кольцо я снял с правой руки. Снялось туго. Положил на клеёнку. Открыл микрометр, протёр пятки о рукав, свёл до щелчка трещотки на пустом и проверил ноль. Ноль стоял. Потом взял кольцо и промерил шинку, в самом широком месте, где она стёрлась о ладонь меньше всего. Трещотка щёлкнула три раза, я прочитал по барабану.

Четыре двенадцать.

Я записал цифру на Настином листе, внизу, под её строкой, карандашом, который лежал у тетради. Четыре двенадцать. Кольцо я надел обратно, на правую, прошло туже, чем снялось. Микрометр я не убирал.

Всё, что я знал, я знал точно. Шинка кольца была четыре двенадцать, втулки в комбайне у Костенко стояли с натягом в три сотки, лёд на «Б-Классе» лежал слоем в сорок миллиметров, и завтра в шесть я буду стоять у борта и слушать насос. Конверт с сорока восьмью тысячами лежал в Настином ящике, и третье место стояло в протоколе на сайте, где его мог прочитать кто угодно. Настино платье было выплачено, двумя строками в тетради. Это всё было промерено и сходилось, как сходится узел с контроля, и к этому мне нечего было добавить. Дальше шло то, что микрометром не берётся. Заседание в феврале, до которого было ещё четыре месяца. Станок у Семёныча, на котором я не знал, что буду точить в марте. Лист в будке у вокзала, который до весны кто-нибудь снимет или оставит висеть. Дочь, которая в понедельник встанет в центр колеса, и я не знал, удержит ли локоть, потому что этого никто не знает до музыки. Год назад я считал, что знаю всё, и всё, что я знал, не сходилось на двадцать девять миллионов. Сейчас я знал кольцо, втулки, лёд и час, когда надо быть у борта, и этого мне хватало на утро, а утро было ближе всего.

Я встал, взял турку, налил воды и достал банку с зелёной крышкой. Насыпал две ложки, поставил на огонь, убавил и стал ждать, когда поднимется пенка, чтобы снять раньше, чем подгорит. Свет в прихожей я не выключил, пусть горит до утра. В шесть я буду у комбайна, а к восьми придёт автобус, и Настя выйдет первой, потому что она всегда выходит первой, зевнёт, увидит отца у автобуса со стаканом кофе и скажет: «Пап, ты чего, не спал?» Я скажу: «Заливал». И это будет правда.

Пенка поднялась. Я снял турку, налил в кружку и сел к столу, напротив Настиного листа с двумя строками, её и моей. Кольцо на правой руке грелось о кружку.

Она так и не узнала, что смерть подходила к нашему порогу вплотную. И не узнает. Это единственная моя ложь, которую я оставлю себе.

Эпилог

Заливку мы закончили в шесть, ещё в темноте. Машина завелась с третьего оборота ключа, как заводилась с осени, и прошла арену за сорок минут, и Семёныч стоял у борта и слушал насос, а я смотрел на воду, которая ложилась за ножом ровной плёнкой и схватывалась раньше, чем машина доходила до дальнего борта. Шва не было. Водитель в оранжевой куртке загнал её в гараж, Семёныч пошёл в подсобку ставить чайник, а я взял в автомате кофе и поднялся на трибуну, в третий ряд, к центру, где мы сидели с Ольгой в сентябре.

За окнами под потолком было темно, снег шёл с ночи и лежал на стекле косой полосой, как лежит стружка на станине, если её не сметать. Лёд внизу светился под лампами. В семь выехали «Ласточки», шестнадцать, в тренировочном, без платьев, и Ирина Владимировна встала у борта с планшетом. До следующего этапа оставалась неделя, и она ставила им два прогона подряд с перерывом в три минуты, чтобы на втором ноги уже не слушались и держать линию приходилось головой. Настю я нашёл сразу, в центре. Искать её на старом месте я перестал ещё осенью.