Ночной кофе (СИ), стр. 30

В августе суд ввёл конкурс. Я перестал быть директором утром в четверг, Галя сдала ключи от кабинета конкурсному управляющему и расписалась в акте, и к обеду мы с Семёнычем уже грузили в «Ниву» оправку, резцы, пруток и ящик с ключами, потому что всё это по описи не проходило и было Семёнычево, своё, ещё с отцовских времён. Станок остался. Костенко ждал нас у арены со связкой в руке и открыл подсобку за машинным отделением, где мы весной собирали шнек. Он сказал: «Пока живите, за свет я не считаю», положил ключ от подсобки на верстак и ушёл. Семёныч повесил на гвоздь фартук, который висел в цехе тридцать лет, и мы стали мастерской при льде.

Торги по станку назначили на середину сентября. Вера сказала, что заявку подаст сама, с Семёнычева аккаунта, и Семёныч утром поехал к ней в Москву, в пиджаке, с пенсионной книжкой в кармане, хотя деньги уже лежали на счёте и книжка была ему не нужна. Когда я спросил, на что он двадцать лет откладывал с пенсии, он сказал: «На похороны. Подождут». Я на торги не поехал и смотреть по телефону не стал.

В этот день мы с Толиком Ерёминым были в Ступино. Старую «Газель» с будкой, на которой ещё читалось название сварочной фирмы, он дал нам на осень вместе с собой: сам сел за руль, потому что страховка была на него. Комбайн в Ступино был той же серии, что у Костенко, и встал он так же, по насосу и по втулкам, а вдобавок у него оторвало крепление ножа. Я лежал под ним в чужом машинном отделении, с фонариком, и снимал кожух, а телефон лежал в куртке на ящике, и я к нему не подходил. Бетонный пол был холодный, холод шёл через спину в лопатки, и я это чувствовал и не двигался.

Семёныч позвонил в четыре. Я вылез, вытер руки и взял трубку.

— Один я был, — сказал он. — Сто восемьдесят. Ну.

Про человека Кулагина, который должен был прийти и не пришёл, он не сказал, и я не спросил. Это было в пакете, негласно, Вера мне намекнула в апреле одной фразой, и я тогда кивнул. Вечером, уже в «Газели», я прочитал рассылку конкурсного управляющего, которую всё ещё получал: здание цеха в тот же день купил «Промлизинг», с одной заявкой.

Станок перевозили через неделю. Весил он почти три тонны, на «Газель» такой не поставишь, и Костенко нашёл у знакомых манипулятор. Стропили вчетвером: Толик, Семёныч, водитель в оранжевой куртке и я, и возились полтора часа. Из цеха его вывозили последним, больше там ничего нашего не было. Когда манипулятор выехал за ворота, я не обернулся. Обернись я, так бы и остался стоять, и Толик, который вёз нас следом на «Газели», это понимал и ехал быстро.

Тула была в конце сентября. Арена там стояла на окраине, и ехали мы к ней через весь город, по дороге мимо промзоны, где стоял «Машкомплект». Ворота я увидел раньше, чем ждал. Они были заварены двумя полосами крест-накрест, на правой створке висел лист «продаётся» с телефоном, а за воротами, где раньше стояли фуры, было пусто и росла трава по колено. Толик сбавил. Я сказал: «Езжай». Он поехал. Директор арены, которого Костенко знал по какому-то совету, встретил нас на парковке и повёл в машинное.

Вернулись мы в Серпухов в одиннадцатом часу, и ноги в ботинках мёрзли всю дорогу, потому что печка в «Газели» грела только водителя. Ночью, во втором часу, зазвонил телефон. Номер я знал пятнадцать лет, и это был единственный номер в телефоне, на который я за год ни разу не посмотрел. Я взял трубку. Севрюгин был пьяный, я услышал это по дыханию раньше, чем по словам.

— Паш, — сказал он. — Не я это придумал.

И положил трубку. Я сидел на кровати с телефоном в руке. Ольга не проснулась или сделала вид. Я подождал, не позвонит ли он снова, он не позвонил, и я положил телефон на тумбочку экраном вниз.

Пятнадцать лет я брал его звонки в любое время, а последние годы особенно, потому что Тула давала нам шестьдесят один процент выручки, и каждый его звонок означал, что надо что-то делать: грузить или переделывать. Сейчас он позвонил и сказал одну фразу, и делать с ней было нечего, она не влезала ни в одну графу. Я ему поверил. Поверил легко, и это меня насторожило, потому что в декабре, из трубки Кулагина, он говорил тем же голосом, и тогда я тоже верил. Выходило, что правду в его голосе я отличать не умею и за пятнадцать лет так и не научился, а понял только то, что от него мне больше ничего не нужно, и поэтому верить ему стало дёшево. Злости не было. Я поискал её, как ищут ключ на семнадцать в ящике, где он должен лежать, и не нашёл, и это тоже был факт, который я записал бы в тетрадь, если бы знал, в какую графу. Больше он не звонил.

Таксиста я искал с лета. Сначала написал в поддержку агрегатора, через форму на сайте, и изложил всё, что помнил: ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое декабря, гостиница «Серпухов», белая «Киа», заказ делал ночной администратор с телефона. Ответ пришёл через два дня: по указанным данным поездка не идентифицируется, для поиска нужен номер заказа или телефон, с которого заказывали. Номера у меня не было, телефона тоже. Я перечитал ответ и подумал, что по их данным той ночи вообще не было, и в этом они по-своему правы.

В гостиницу я сходил в июле, днём. За стойкой сидела девушка, которую я не знал, и про ночного администратора, который работал зимой, она сказала, что он уволился весной, уехал, кажется, в Москву и телефона не оставил. Я поблагодарил и постоял в холле, где в декабре просил вызвать машину. Диван стоял тот же, и автомат с кофе, и фонарь за стеклом был один на весь двор, как и тогда. Я вышел.

Стоянки я обходил осенью, пешком, после ночных заливок, и идти спать не хотелось. У вокзала стояло машин пять-шесть, водители сидели по салонам или курили у будки, и я подходил и спрашивал одно и то же: белая «Киа», описывал водителя, что работает по ночам. Меня слушали. Большинство пожимало плечами, один спросил, что он мне должен, и я сказал, что это я ему должен, и он посмотрел на меня внимательнее. На третью или четвёртую ночь, у «Ленты», где стоянка была под фонарём, мужик в жилетке, постарше меня, налил мне чаю из своего термоса в крышку, и я обжёг пальцы и чуть не выронил. Он посмотрел на мои пальцы.

— Горячо?

— Горячо.

Он подумал, глядя на парковку.

— Да есть такой. Гена вроде. Он тут иногда бывает.

— А когда бывает?

— Не знаю. Приедет, в магазин сходит и уедет. Он сам по себе.

Больше он ничего не знал, и я видел, что не знал. Я вырвал из тетради лист, написал своё имя, телефон и «водителю белой „Киа“, декабрь, гостиница-мост. Позвоните», отдал ему, а второй такой же прилепил скотчем в будке у вокзала, рядом с расписанием электричек. Диспетчерша посмотрела на лист, потом на меня и ничего не спросила.

Мне никто не позвонил. Я проверял телефон по утрам, потом перестал проверять.

Ольга спросила один раз, в октябре, когда я вернулся со стоянки в четвёртом часу и сел на кухне, не раздеваясь.

— Ты его ищешь?

— Ищу.

— Зачем?

— Отдать за кофе.

Она налила мне чаю, поставила кружку и села напротив, и я видел, что она не поверила, и правильно сделала. Что бы я ему сказал, если бы он позвонил, я не знал и не знаю. Я искал его так, как ищут контролёра, который принимал заготовку на входе и должен принять деталь на выходе, потому что только он видел, какой она была в начале. Ольга видела меня после, и Настя видела, а на том сиденье, со стаканом, с которого текло на пальцы, которые ничего не чувствовали, меня видел только он. Мне хотелось, чтобы он посмотрел ещё раз и сказал одно слово и это было нечестно по отношению к Ольге, которая смотрела на меня каждый день и говорила это по-своему, без слов, турками и тетрадью. Я это понимал и искал всё равно.

Открытая тренировка была в середине сентября, в субботу, на нашем льду. Ирина Владимировна за неделю раздала родителям пропуска, трибуну в этот раз открыли всю, и Костенко стоял у входа со своими ключами и пропускал. Мы с Ольгой сели в третьем ряду, у центра. Света села через проход, одна, с телефоном наготове. Лёд был свежий, водитель в оранжевой куртке залил его за час до нас, и я видел с трибуны, что шва нет.