Ночной кофе (СИ), стр. 27

Я ждал. Дима сидел со стаканом в руке, и видно было, как у него ходит кадык. В январе у станка он орал, что я всё равно всё завалю, и швырял слова, как Толик Ерёмин швыряет ключи. Сейчас он молчал. Он поставил стакан на стол, аккуратно, как кладут деталь на стол ОТК, и положил обе руки на столешницу ладонями вниз.

— Паш. Я не за деньги.

— Я знаю.

— Он сказал, что завод всё равно уйдёт. Что ты упрёшься, и уйдёт, и люди разбегутся, а так я останусь, и Оля будет при деле, и Настя. Он говорил, что ты инженер, что ты не потянешь. Я верил.

— Я знаю, Дима. Ты это уже говорил.

Он посмотрел на меня. Глаза у него были красные и сухие. Он ждал крика или жалости, а получил стакан растворимого кофе и человека на коробке, и опереться ему было не на что.

— Что надо делать?

— Вере позвонишь. Завтра. Номер я тебе оставлю. Она скажет, куда идти и что говорить. Расскажешь всё, с сентября, по порядку. Переписку отдашь целиком, не выбирая.

— Это Олю вернёт?

— Нет.

Он сидел.

— Это не ради меня, — сказал я. — Ради Ольги. И ради того, чтобы ты мог смотреть на Настю, когда она захочет тебя видеть. Она сказала «пока не хочу». Я запомнил слово «пока».

Дима снял крышку со стакана и выпил, сразу половину, и сморщился, потому что кофе был плохой, и выпил ещё.

— Ладно, — сказал он. — Позвоню.

Я встал с коробки. Взял свой стакан, пустой, не знал, куда его деть, и поставил на подоконник. Дима смотрел на меня снизу, с коробки и спросил:

— Паш. Ты откуда такой стал?

— Таксист научил.

Он не понял. Я видел, что не понял, и объяснять не стал. В прихожей я надел куртку, Дима стоял в дверях комнаты, и я ещё раз сказал «завтра позвони», он кивнул, а я вышел и спустился по лестнице.

На улице было холодно, ноги в ботинках мёрзли, и я шёл к остановке и думал, что сделал с ним то, что сделали со мной. Водитель тогда меня не знал, не знал моего завода, ему было нечего мне прощать, и он мог говорить про подлещика. Я знал про Диму всё, пятнадцать лет, с его третьего курса, и подлещика у меня не было, у меня было только дело, и я его изложил. Все эти годы я держал его, как держат заготовку в патроне, чтобы не била, и не замечал, что заготовка, которую никогда не отпускают из патрона, деталью так и не становится. Мне хотелось, чтобы он заплакал, я ждал этого, как ждут, что заготовка треснет на пробе, а он выпил плохой кофе и сказал «позвоню». Выходило, что метод работает и без доброго человека за рулём, на одной выдержке, и я не знал, радоваться этому или нет. Во всяком случае, это оказалось возможно сделать с человеком, которого знаешь, и это был новый факт обо мне.

Ольга открыла, пока я искал ключи. Турка стояла на плите, кофе в ней остыл, с плёнкой. Она посмотрела на меня.

— Позвонит Вере. Завтра.

Она кивнула, вылила кофе в раковину, сполоснула турку и поставила новую. Я сел за стол и понял, что хочу есть, по-настоящему, животом, и спросил что есть покушать.

Пакет Вера собирала три недели. Она звонила по вечерам, коротко, и каждый раз говорила один пункт, как Галя диктует цифру: Штерн готов выйти из моего банкротства; Штерн готов на мировое по сальдо; Бурмистров напишет, что признаков нет. Про Диму она сказала одной фразой, в середине, между двумя другими пунктами: «Крапивин дал показания, Штерн об этом знает». Я спросил, как он. Она сказала: «Нормально. Говорил два часа. Дальше не моё».

Подписывали в Москве, у Веры. Кабинет у неё оказался маленький, на втором этаже бывшего НИИ, с двумя столами, второй пустой, и с окном во двор, где стояли мусорные баки. Я приехал раньше и сидел у стены, а Вера печатала и носила листы к принтеру в коридор, шесть раз, и каждый раз возвращалась и клала стопку в другой файл. Игорь пришёл вовремя, со Штерном, в том же пальто. Он огляделся, посмотрел на баки в окне, на пустой стол и ничего не сказал, и я видел, что он ждал другого места и что ресторан был бы ему удобнее. Поздоровался за руку с Верой, потом со мной, и руку я пожал.

Вера не села. Она стояла над столом, раскладывала листы по стопкам и говорила на каждую стопку по очереди.

— Первое. «Промлизинг» отказывается от требований к Зорину как к поручителю и заявляет об исключении из реестра в его деле. Второе. Временный управляющий Бурмистров выдаёт заключение об отсутствии признаков преднамеренного банкротства. — Она положила лист. — Это, между прочим, правда, причины внешние, и вы оба знаете, какие. Третье. «Промлизинг» как мажоритарный кредитор обязуется не инициировать субсидиарную ответственность ни в конкурсе, ни после, срок три года. Четвёртое. Мировое по сальдо, «Точмех» отказывается от взыскания двадцати девяти восьмисот. Пятое. — Она достала из рюкзака отдельный файл и положила перед Штерном, на стол, в руки не давая. — Заявление по сто девяносто шестой. Готовое. Вы его читали, я давала. Оно не подаётся, пока соблюдается всё остальное.

Штерн открыл файл, пролистал и закрыл. Игорь смотрел на меня.

— Здание и оборудование уходят с торгов в конкурсе, — сказала Вера, повернувшись ко мне. — Кто купит, вы понимаете.

— Понимаю.

— Это лучшее, что выжимается без трёх лет судов. Гарантий против субсидиарки не даёт никто, есть только доказательства, и они у вас. Берите.

Я взял ручку. Потом положил.

— Шестое, — сказал я. — Игорь берёт на работу всех, кого я ещё не устроил. И всех, кто ушёл в декабре и захочет вернуться. По прежним окладам.

Игорь посмотрел на Штерна, Штерн на Веру.

— Паш, — сказал Игорь. — У меня там ещё ни одного станка нет.

— Будут. Ты ради них всё это и затеял.

Он помолчал. Вера уже писала на листе от руки шестой пункт и спросила, не поднимая головы: «Список фамилий приложить?» Я сказал: приложить, Галя составит за час.

— Ладно, — сказал Игорь. — Ладно. Впиши.

Подписывали минут двадцать, по три экземпляра, и Вера после каждой подписи проверяла дату. Я подышал на печать и поставил. Штерн сложил свой экземпляр в кожаную папку и вышел первым, в коридор, звонить. Игорь остался у стола с пальто на руке.

— Я тебя от тебя самого спасал, Паш, — сказал он. — Ты не веришь, а это так. Я видел, куда ты идёшь, с сентября видел. Ты бы всё потерял, с людьми и с заводом, и сидел бы сейчас в коридоре у приставов. Я хотел, чтобы было по-людски.

Он говорил тихо и тепло, и верил, я видел, что верил каждому слову. Спорить я не стал. Тридцать лет я его знал, и за тридцать лет он ни разу не оказался неправ в собственных глазах, и лист с моей подписью этого не поправит.

— Людей не обижай, — сказал я.

Он кивнул, надел пальто и вышел. Вера сложила экземпляры в файл, убрала в рюкзак, застегнула и только тогда села.

— Всё, — сказала она. — Через год вы свободный человек. А пока директор.

В цехе на следующий день я сказал Семёнычу. Он точил, я подождал, пока закончит проход, и рассказал про шестой пункт, про оклады и про то, что Игорь взял по списку и его тоже, первым. Семёныч выключил станок. Подождал, пока встанет шпиндель.

— Я на этого не пойду, — сказал он. — Я к тебе пойду.

— Куда, Семёныч? У меня ничего нет.

— Есть. Станок. — Он положил ладонь на станину. — Пока наблюдение, он твой. А с торгов я его сам выкуплю.

Я хотел сказать, что станок оценят, что будут торги, что есть Шаталов и что нельзя ему с пенсии. Он уже включил станок обратно и взял следующую заготовку, и говорить через шпиндель я не стал.

Настю с арены я теперь иногда забирал сам, когда у Ольги были вечерние занятия. Стоял в холле у автомата с кофе и смотрел через стекло, как шестнадцать девочек в чёрном ездят линией. Ирина Владимировна поймала меня там после тренировки, пока Настя переодевалась. Она шла из тренерской быстро, с планшетом в руке, и остановилась передо мной так, что обойти было нельзя.

— Павел Сергеевич. У нас машина встала.

— Какая?

— Заливочная. Комбайн. Ей лет десять, Костенко её у московского клуба купил, когда арену открывал, она последние полгода еле ездит, а на прошлой неделе встала посреди льда. Лёд теперь делают шлангом и скребками. Девочки катаются по буграм, я их на пересечении не могу ставить, там нога уходит. Сервис приезжал, насчитал восемьсот тысяч, у Костенко таких денег нет, он сказал, до лета ничего не будет. А без льда я к сезону команду не подготовлю.