Ночной кофе (СИ), стр. 28

Она сказала это на одном дыхании, и я подумал, что она тоже два дня носила эту фразу в кармане.

— Вы же механик. Посмотрите?

Объяснять, что я инженер, а механик у меня Семёныч, я не стал. Пошёл.

Машинное отделение было за бортами, в торце, за железной дверью с табличкой «посторонним». Там горела одна лампа дневного света, вторая мигала, и под ней стояла машина, выше меня ростом, на четырёх колёсах, с кабиной сзади и с баком для снега спереди. Пахло маслом и мокрой резиной. Мужик в оранжевой куртке сидел на ящике рядом, с чаем в крышке от термоса, и встал, когда мы вошли. Я узнал его по куртке: осенью он выводил эту машину на лёд, пока я сидел на трибуне и думал о Туле.

— Ваша? — спросил я.

— Моя. Десять лет на ней.

— Что с ней?

Он показал. Он водил её десять лет, а десять лет на одной машине учат слушать, и он рассказал как надо: насос воет, когда поднимаешь нож, давление падает, в поддоне масло, а шнек стучит и ходит, его слышно из кабины. Я попросил завести. Он завёл, двигатель взял с полуоборота, и я встал сбоку и слушал, и в вое насоса была та нота, которую я знал по старым гидростанциям в цехе, когда их не трогали лет пять.

Я снял куртку и положил на ящик. Полез под кожух сзади, с фонариком в телефоне. Гидронасос подтекал по стыку, масло на нём было старое, чёрное, и когда водитель по моей просьбе поднял нож, насос взвыл, а стрелка на манометре у кабины просела на треть. Насос был импортный, и переборкой его было не спасти, если внутри уже задрало. Это первое. Второе было проще. Шнек, который гонит снег в бак, сидел на валу с люфтом, я взялся за него рукой и качнул, и он качнулся на три миллиметра, а должен на ноль. Бронзовые втулки были разбиты в овал за десять лет снега и воды. Я посветил на посадочное место и увидел овал глазом, без микрометра.

Вылез. Руки были в масле, и это было странно, потому что последние двадцать лет руки у меня были в бумаге. Ирина Владимировна стояла у двери и ждала.

— Насос под замену, — сказал я. — Искать б/у или перебирать, если найдём кем. Втулки разбиты, их четыре, их можно выточить. У меня есть станок. Пока есть.

— Сколько?

— Не знаю. Меньше восьмисот.

Водитель в оранжевой куртке посмотрел на меня, потом на машину и сел обратно на ящик. Я взял куртку и пошёл в холл, где Настя уже стояла с рюкзаком и смотрела на мои руки.

Насос нашёлся через неделю, в Подольске, у человека, который разбирал на запчасти такой же комбайн, и за него попросили сто сорок. Костенко заплатил по телефону, не торгуясь. Втулки мы с Семёнычем точили в цехе по выходным, когда там никого не было, кроме нас и Гали, которая приходила посидеть в бухгалтерии над своими описями. Бронзовый пруток Костенко купил по моему списку. Семёныч снял старую втулку с вала, промерил овал микрометром, моим, отцовским, и сказал: «Полмиллиметра. Ну». Я стоял у станка рядом, как не стоял с девяносто восьмого, и смотрел, как из-под резца идёт золотая витая стружка и падает в поддон. Вторую втулку он дал точить мне. Я взял, и руки вспомнили, где рукоятка подачи, раньше головы. Первую я запорол, снял лишнее, на две сотки, и Семёныч сказал «ну» и дал новую заготовку, и вторая вышла.

Собирали в подсобке за машинным отделением, которую Костенко открыл нам ключом и больше туда не заходил. Шнек мы снимали с водителем вдвоём, он был тяжёлый, и тащили его через дверь боком. Посадочные места под втулки пришлось чистить от старой бронзы, запрессовывать на холодную, с оправкой, которую Семёныч сделал из обрезка. Спина болела по вечерам так, как не болела с осени, и мне это, кажется, нравилось.

Настя пришла на вторые выходные, после своей тренировки, в куртке поверх костюма. Она встала в дверях подсобки и смотрела. Я лежал на спине под машиной, с ключом, и видел её ноги в кроссовках. Потом вылез. Руки были по локоть в масле, на лбу тоже, я вытер лоб и размазал.

— Пап.

— Что?

— Ты такой… — Она искала слово. — Настоящий.

— А какой я был?

— Не знаю. — Она подумала. — В костюме.

Я не знал, что на это сказать. Семёныч за спиной хмыкнул и подал мне другой ключ, на семнадцать. Настя подошла и потрогала шнек пальцем, палец стал чёрный, и она посмотрела на него и не вытерла.

Костенко пришёл на третьи выходные, когда насос уже стоял и Семёныч заливал масло. Он был невысокий, лет пятидесяти, в кожаной куртке, с ключами в руке, он всегда ходил с ключами, потому что у него в торговом центре было два этажа и каток, и всё на ключах. Он посмотрел на машину, на насос, на ведро, куда слили старое масло, и достал телефон.

— Павел Сергеевич, сколько я вам должен? Сервис мне восемьсот насчитал, вы в сто сорок уложились плюс бронза. Я не жадный. Давайте триста? Переведу сейчас.

Я подумал про Шаталова. Триста тысяч, переведённые на карту гражданина-банкрота, через месяц оказались бы у него в отчёте, и всё сверх прожиточного минимума ушло бы в массу, кредиторам, Толику и тёще по копейке. Я бы отдал без звука, только Ирине от этих денег не было бы никакого толку.

— Денег не надо, — сказал я. — У меня процедура, вы знаете. Всё уйдёт в массу.

— А что можно?

— Лёд. Для команды Ирины Владимировны. На следующий сезон. Бесплатно.

Костенко посмотрел на меня, потом на машину. Он считал, я видел по губам. Лёд для секции стоил ему столько-то в час, сезон был столько-то часов, и выходило что-то около тех восьмисот тысяч, которых он не потратил.

— Весь сезон?

— Весь.

— Ладно, — сказал он и спрятал телефон. — Лёд ваш.

Ольге я сказал вечером, между делом, что взнос за лёд осенью будет символичным. Она стояла у плиты, сказала «хорошо» и помешала в кастрюле. Обернулась она позже, когда я уже выходил из кухни, и смотрела мне в спину, я это чувствовал затылком.

Первую заливку делали ночью, после закрытия, потому что днём лёд был расписан по часам. Костенко остался, Семёныч приехал на «Ниве», Ирина Владимировна пришла в куртке поверх спортивного и встала у борта с другой стороны. Свет над льдом включили не весь, половину. Водитель в оранжевой куртке сел в кабину, завёл, и машина вышла из ворот на лёд, медленно, с опущенным ножом, и пошла вдоль борта.

Я стоял у борта, положив руки на планку. За машиной оставалась мокрая ровная полоса, она блестела под лампами и на глазах схватывалась, и следующая полоса ложилась рядом, внахлёст, и шва между ними не было. Шнек работал тихо. Насос не выл. Я слушал, как слушают станок на первом проходе после ремонта, и ничего лишнего не слышал.

Всю жизнь я делал то, чего никто не видит. Шпиндельный узел стоит внутри станка, направляющая тоже, и человек, который на этом станке точит, не думает о том, кто сделал узел, пока узел не застучит. Так было с отцом, так было со мной, и я считал, что это и есть честная работа: если не видно, значит, в допуске. А сейчас за машиной на лёд ложилась полоса, которую видно было с любой трибуны, и завтра по ней поедет моя дочь, и будет ехать по ней весь сезон, и ни разу не подумает про втулки, и это правильно. Выходило, что за двадцать лет я ни разу не сделал вещи, на которую можно смотреть, и сделал только сейчас, в подсобке, на чужой машине, за чужой лёд. Думать об этом было странно, и я думал, пока машина шла третий круг.

Семёныч подошёл и встал рядом, тоже положил руки на планку. Машина пошла на следующий круг.

— Серёга бы понял, — сказал он.

Я кивнул. Отец понимал всё, что сделано руками и не стучит.

Костенко подошёл с другой стороны, с ключами.

— Павел Сергеевич. У нас в области ещё четыре арены с такими же машинами, три стоят. Чехов, Ступино, Протвино, Подольск. Мне директора звонят, спрашивают, кто мне делал. Вы ИП открыть можете?

— Сейчас нет. Всё, что заработаю, уйдёт в массу. Вот закончится процедура, тогда.

— А Семёныч ваш?

Семёныч уже отошёл к воротам, где машина заканчивала круг, и обернулся оттуда.

— А я могу.