Ночной кофе (СИ), стр. 26

— Понятно, — сказал Шаталов и сфотографировал каждый лист.

Он спросил ещё про Толика Ерёмина и про тёщу, записал обоих. Спросил, кто платит за лёд, и я сказал, что Ольга, из своей зарплаты. Он записал и это. В час он встал, закрыл папку и сказал, что проверит по счёту общества и перезвонит.

Перезвонил он через три дня, Вере, и Вера переслала мне одной строкой: «Камри закрыл. Вопросов нет».

Я сидел с этим сообщением и вспоминал «Ленту» и двоих у багажника, которые хотели вписать в договор шестьсот, и как я сказал «полную сумму», а они пожали плечами и вписали. Я тогда ни о каком Шаталове не думал и злился на себя за триста тысяч, которых недобрал. Через три месяца чужой человек с планшетом посмотрел на тот договор, и ему хватило.

Решение по сальдо пришло в конце марта. Вера позвонила днём, я был в цехе, у станка, Семёныч точил, и я вышел в коридор, чтобы слышать.

— Удовлетворили. Двадцать девять восемьсот. — Она говорила на ходу, я слышал улицу. — Они обжалуют, конечно, но требование уже есть, и оно в массу общества. Павел Сергеевич, Кулагин теперь должен вам. Официально.

Я вернулся в цех и сказал Семёнычу. Он выключил станок, послушал, как шпиндель доходит до остановки, и сказал: «Ну». Потом включил обратно.

Вечером, в девятом часу, зазвонил телефон Ольги. Она посмотрела на экран и показала мне: номер незнакомый, московский. Я кивнул. Она ответила и громкую не включила, но стояла рядом, у стола, и я слышал голос, потому что Игорь всегда говорил в трубку громко, как говорят по межгороду.

— Ольга, здравствуйте. Кулагин. Вы меня извините, что домой. Вы разумная женщина, я вас давно знаю. Паша упёрся, и ему это дорого встанет. Уговорите мужа. Пока не поздно. Иначе следующим пойдёт Дима. Он у меня в переписке по уши, вы понимаете, о чём я.

Ольга слушала, глядя на стол. Я видел, как она положила свободную руку на спинку стула.

— Игорь Валентинович, — сказала она. — Мой брат решит сам. А вы нам больше не звоните.

Она нажала отбой, положила телефон на стол экраном вниз и посмотрела на меня.

— Он Диму сдаст.

— Да.

— Он его сдаст, Паш. Первым. Как только ему станет надо.

Я сидел за столом с тетрадью, где записывал звонки за день. Игорь сказал «следующим пойдёт Дима», и он не врал, он говорил, как будет. Штерн вёл с Димой переписку с сентября, Дима в ней писал длинно, а Штерн коротко, и когда придёт время раздавать, длинные письма окажутся на виду раньше коротких. Вера в январе написала: как повезёт, свидетелем или соучастником, решать ему. Только решать он будет не сам, за него решит Игорь в тот день, когда ему это понадобится, и Дима узнает об этом последним, как узнавал всё.

— Значит, Дима должен пойти первым, — сказал я.

Ольга смотрела на меня.

— Ты к нему?

— Да.

— Сейчас?

— Сейчас.

Она не сказала «не надо» и не сказала «иди». Она достала с полки над плитой банку с зелёной крышкой и стала отмерять кофе в турку, две ложки, и я понял, что она будет ждать. Я встал, прошёл в прихожую, снял с крючка куртку и надел. Ольга вышла следом и протянула мне бумажку из-под магнита на холодильнике: Димин новый адрес, мать продиктовала ей на днях.

— На звонки он не отвечает, — сказала она. — Тебе откроет.

Ноги в ботинках ещё не согрелись после цеха, я это чувствовал. Я проверил карман, микрометр был на месте, и открыл дверь.

Глава 12

До Димы было два автобуса. Адрес на бумажке был из нового района за вокзалом, где дома ставили последние годы и где я ни разу не был, потому что незачем. На остановке я прочитал бумажку ещё раз, хотя помнил её наизусть: Ольгин почерк, номер дома, корпус, квартира, и внизу отдельной строкой «домофон не работает». Мать продиктовала и это.

На пересадке, у перекрёстка, горела фиолетовая вывеска. Я увидел её из окна и вышел на остановку раньше, чем собирался. Три месяца я ездил мимо и ни разу не зашёл, хотя Ольга знала, что когда-нибудь зайду, и Вера знала, я видел это по тому, как обе ни разу не спросили. Окошко было открыто, за ним стоял парень в чёрной футболке. Я попросил два кофе. Он спросил, какой, и я не сразу понял вопрос.

— Обычный. Растворимый.

Он налил кипяток в два ребристых стаканчика, насыпал из банки, размешал оба одной ложкой, и я заплатил наличными и взял их за верх, где ребро. Стаканы были горячие. Пальцы почувствовали это сразу, по-настоящему. В декабре я держал такой же стакан в чужой машине, смотрел, как на пальцах выступает красное, и ничего не чувствовал, а водитель сидел рядом и молчал. Сейчас я стоял у ларька с двумя стаканами, ждал, пока остынут, и вспомнил того таксиста, и как он сказал «за мой счёт». Больше я вспоминать не стал. До Димы было ещё полкилометра, и кофе должен был доехать тёплым.

Дом был новый, панельный, подъезд без козырька. Домофон и правда не работал, дверь стояла на кирпиче. Я поднялся на четвёртый пешком, лифта ждать не хотелось, и позвонил. За дверью было тихо, потом шаги, потом опять тихо: он смотрел в глазок. Я стоял с двумя стаканами и ждал. Он открыл.

Дима был в футболке и трениках, небритый дней пять. Он похудел и стал больше похож на Ольгу, чем был, потому что у Ольги худое лицо, а у него всегда было круглое. Он посмотрел на меня, потом на стаканы, потом снова на меня.

— Оля прислала?

— Нет. Пустишь?

Он отступил. В прихожей стояли четыре заклеенные коробки с надписью маркером «кухня» и ещё одна открытая, с проводами. На вешалке висела его куртка и больше ничего, под ней стояли одни его ботинки. Комната была одна, с матрасом на полу и с кухонным столом, который кто-то притащил сюда из кухни, потому что на кухне, я видел через дверь, стола не было. На столе стоял открытый ноутбук с тёмным экраном, рядом кружка и тарелка с коркой.

Я поставил стакан перед ноутбуком. Второй взял себе и сел на коробку у стены, потому что стульев было два и оба были завалены. Дима стоял.

— Это что?

— Кофе. Растворимый. Пей, пока теплый.

Он сел тоже на коробку, посмотрел на стакан и не взял. Я снял крышку со своего и отпил. Кофе был плохой, с кислым привкусом, я почувствовал кислое и подумал, что три месяца назад чувствовать было нечем, и этот плохой кофе мне сейчас, если честно, нравится.

— Карина ушла, — сказал Дима. — Две недели назад. Шубу забрала, которую я ей на тридцать пять дарил. Остальное оставила. Сказала, что к матери, а я знаю, что не к матери.

Я кивнул. Он ждал, что я что-нибудь скажу про Карину, но я ничего не сказал. В ту ночь в машине я тоже ждал, что водитель что-нибудь скажет, что жалко, что держитесь, а он говорил про подлещика и про погоду, и это было единственное, что я тогда мог слушать.

— Я по делу, Дима. Слушай и не перебивай, я скажу один раз.

Он все-таки взял стакан. Пить не стал, держал.

— Сегодня Игорь позвонил Ольге. Домой, вечером. Сказал: уговорите мужа, иначе следующим пойдёт Дима, он у меня в переписке по уши. Это его слова, я слышал, он в трубку орёт, как по межгороду.

Дима смотрел в стакан.

— Ты со Штерном переписывался с сентября. Я читал, ты сам эти листы в январе у станка держал. Я знаю, как ты пишешь. Ты пишешь длинно. Ты мне в ноябре по три экрана присылал про Тулу. А Штерн пишет коротко: «понятно», «принято», «обсудим при встрече», «спасибо». Когда это придёт в дело, твои письма будут лежать сверху, потому что в них всё написано, а в его ничего. Он юрист, он так писал с первого дня. Ты это понимаешь?

— Он обещал…

— Я сказал: не перебивай.

Он замолчал. Я допил кофе до половины и поставил стакан на пол.

— Вера ещё в январе сказала: ты можешь пойти свидетелем, а можешь соучастником, и решать тебе. Я тогда не стал тебе передавать. Зря. Сейчас передаю. Если ты сам пойдёшь и сам всё расскажешь, с датами, с фамилиями, с тем, кто что обещал и когда, у тебя есть шанс остаться свидетелем. Если ты будешь сидеть здесь с ноутбуком и ждать, что Игорь про тебя забудет, он про тебя вспомнит в тот день, когда ему это понадобится, и ты узнаешь об этом последним. Как узнавал всё.