Ночной кофе (СИ), стр. 25

Света взяла Лизу за руку и повела к машине. Лиза шла и оглядывалась.

Настя стояла там, где стоял автобус, на месте с тёмными полосами от колёс. Потом повернулась и пошла ко мне, и шла она так же, как шла к Даше: ровно и не спеша. Подошла и встала напротив.

— Пап, а в следующем году будет ещё этап.

Она не спрашивала. Она сказала это так, как Галя кладёт мне на стол список на завтра, когда уже известно, что я возьму карандаш. Я хотел сказать «будет», одно слово, я сто раз говорил его в ноябре, когда оно было враньём. Сейчас оно было правдой, Вера обещала, что через год я буду свободным человеком, но слово не вышло. Горло свело, как в машине в декабре. Я стоял под фонарём на парковке ледовой арены, в семь утра, в ботинках, в которых мёрзли ноги, и у меня текло по лицу, и я это чувствовал: щёки были мокрые и сразу холодные. Вытирать было нечем, обе руки были в карманах, в правом лежал микрометр, и я его сжимал.

Я вспомнил как плакал в одиннадцать лет, на Оке: у меня сорвался первый большой лещ, у самой поверхности, и отец сказал: «Не реви, Паша, рыба этого не любит», и я перестал. На его похоронах я уже не смог. Я не знал, что это делается так тихо, без звука, просто идут слёзы, а ты стоишь.

Настя смотрела на меня снизу. Она не отступила и не оглянулась, есть ли кто на парковке. Шагнула и обняла, руками через куртку, прижалась щекой к куртке там, где молния.

— Ты чего, — сказала она мне в куртку. — Всё в допуске.

Я засмеялся, и вышло с хрипом, и Настя засмеялась тоже, не отпуская. Она знала это слово с пяти лет. Я приносил с работы детали и показывал ей, как мерить, и говорил: плюс два, в допуске, и она повторяла. Сейчас она вернула мне его на парковке, целым, и я стоял, держал дочь, которая не плакала, и думал, что из нас двоих в допуске сейчас она.

Ирина Владимировна подошла, когда Настя уже отпустила. Я думал, что она уехала с автобусом, но она ехала следом, на своей машине, с запасными коньками и с аптечкой, и машина стояла в стороне с заведённым мотором. Она посмотрела на меня, на моё лицо, и глаз не отвела и не сделала вид, что ничего не видит.

— Настя, посиди у меня в машине, погрейся. Я папе два слова скажу.

Настя посмотрела на меня. Я кивнул. Она пошла, и Ирина Владимировна дождалась, пока хлопнет дверь.

— Я вам не буду говорить, что всё образуется. Я скажу, что было со мной. — Она достала перчатки из кармана и надела, по одной. — Тринадцать лет назад меня сняли с чемпионата России за две недели до старта. Мне было двадцать семь, я стояла в центре колеса, и все знали, что сезон у меня последний. Федерация не оплатила проезд команде, спонсор тоже, и тренер взяла тех, за кого заплатили родители. За меня не заплатили. Я потом пять лет на лёд не выходила. Всем говорю, что из-за ноги. Нога здесь ни при чём.

Она застегнула куртку до подбородка.

— Она две недели ходила на лёд, зная, что не поедет, ставила Дашу на своё место и ни разу не сорвалась. Я таких не видела. — Она кивнула на дорогу, куда ушёл автобус. — Ваша дочь сильнее, чем я была. Берегите её от этого.

Она пошла к машине и обернулась.

— Видео пришлю. С трибуны, как сниму.

Настя вышла из её машины и мы пошли на автобусную остановку, и Настя по дороге перезаплетала косу, а я держал ей конец.

Результат Настя узнала первой, через два дня, вечером, из чата команды: пятые из четырнадцати. Она сказала это от двери, с телефоном, спокойно, как сообщают оценку по математике, и пошла к себе. Ольга на кухне остановилась с полотенцем. Я ждал, что Настя скажет ещё что-нибудь, но она не сказала.

Видео Ирина Владимировна прислала на следующий день. Настя принесла телефон на кухню, села рядом, на чиненый стул, и запустила. Снято было с трибуны, рукой, картинка дрожала, и музыку было слышно плохо. Шестнадцать девочек в синем выехали на лёд, и я нашёл среди них Дашу, потому что искал её на Настином месте, третьей от центра.

Настя смотрела не мигая. На «колесе» она сказала «хорошо», а на пересечении, где две линии проходят друг через друга, остановила и отмотала назад.

— Вот. — Она показала пальцем. — Даша в пересечении опоздала на полсекунды. Видишь? Она пошла, когда Катя уже прошла. Я бы не опоздала.

Она сказала это без обиды и запустила дальше, досмотрев до конца, и когда девочки встали в финальную позу, сказала «молодцы» и убрала телефон.

Думал я потом, когда она ушла. Я слышал, как она говорит, и слышал себя: так я стою у стола ОТК и говорю Вале «плюс два, в допуске» или «минус пять, брак», не кричу и не хвалю, называю цифру. Дочь посмотрела на команду, которая уехала без неё, промерила её, как деталь, и нашла полсекунды, и это были её полсекунды, на её месте, и она сказала об этом ровно. Этому её научил я, хотя про лёд мы с ней говорили мало: двенадцать лет она видела, как я прихожу домой и говорю про завод цифрами и без лица, и научилась. Ирина Владимировна на парковке сказала «берегите её от этого», и я тогда понял её так, что беречь надо от чужих людей, от федераций и от тренеров, которые берут тех, за кого заплатили. Сейчас выходило, что беречь надо от того, что она умеет сама, и это умение я ей сам и выточил, за двенадцать лет, своими руками, и гордиться им я мог ровно столько же, сколько бояться.

Я убрал со стола чашки и вымыл.

В начале марта суд ввёл по мне реализацию имущества, как просила Вера, без реструктуризации, и управляющим утвердил Шаталова. На заседание я ездил один, всё заняло двадцать минут, и судья был мужчина, и это всё, что я о нём запомнил.

Шаталов приехал через неделю, утром, к десяти. Вера приехала с ним в одной электричке, не сговариваясь, и от вокзала они шли вместе и не разговаривали. Он был лет сорока пяти, в сером пальто и серой шапке, с папкой и планшетом, и когда снял шапку, волосы у него оказались того же цвета, что пальто. Говорил тихо. Поздоровался с Ольгой по имени-отчеству и спросил, куда можно положить папку.

Опись он делал сам, ходил по комнатам и писал на планшете стилусом. Ольга шла за ним на шаг позади, как ходят за сантехником. Я сидел на кухне с Верой и слышал, как он открывает шкаф в большой комнате и закрывает. Телевизор он посмотрел и ничего не записал. Холодильник открыл, посмотрел внутрь и закрыл. Стиральную машину тронул рукой. Шкаф с посудой открывать не стал. В Настиной комнате он пробыл меньше минуты, и я слышал, как Ольга сказала: «Это дочери», и он сказал: «Я вижу».

— Предметы обихода не включаются, — сказала мне Вера, не поднимая головы от телефона. — Он знает. Он смотрит, нет ли чего другого.

— Чего другого?

— Второго телевизора. Сейфа.

На кухню он пришёл последней. Остановился у подоконника. Микрометр лежал там с утра, я выложил его из кармана, когда варил кофе, и забыл убрать. Шаталов взял его, повернул к свету, крутнул барабан на четверть оборота и прочитал гравировку. Я видел, как он читает, губы не двигались. Положил обратно на то же место, ребром, как лежал. На планшет не посмотрел.

Потом сел за стол напротив меня, открыл папку и достал лист.

— Автомобиль «Тойота Камри», продан второго декабря. За полтора месяца до заявления. В объявлении, которое я нашёл, цена была миллион триста. В договоре миллион. Объясните.

Вера ответила раньше меня.

— Покупатель независимый, перекупщик, с должником не связан, это проверяется по базе. Скидка от объявленной около четверти. Для оспаривания нужно кратное занижение, вы это знаете лучше меня. Цена в договоре полная, должник сам на этом настоял.

— Куда ушли деньги?

— В общество. Займом учредителя. Ушли на зарплату.

— Документы?

— Привезут.

Галя приехала к обеду, с папкой в файле, в пальто с воротником, и в прихожей долго вытирала ноги. На кухне она положила перед Шаталовым договор займа, с моей подписью и печатью, и платёжные ведомости за ноябрь, все фамилии с подписями в графе «получил». Карандашом она показала сумму займа и рядом сумму выплат. Он читал всё по строчке, водя стилусом.