Ночной кофе (СИ), стр. 24
— Значит, — сказала Вера и прошла к окну.
Игорь посмотрел ей вслед, потом на меня, и в глазах у него было то же, что в ресторане: ему было меня жалко. Он не играл. Он стоял в коридоре арбитражного суда, в хорошем пальто, с юристом на подоконнике, с водителем внизу и с моим заводом в папке, и ему было искренне жалко человека, который не понимает, что ему делают добро.
— После заседания поговорим, — сказал он. — Две минуты. Ладно?
— Посмотрим.
Секретарь вызвала нас в начале первого. Зал был тот же, и судья была та же, с короткой стрижкой, и опять не подняла головы, пока мы садились. Игорь сел на скамейку позади Штерна, за стол не пошёл, доверенности у него не было, он был слушателем. Вера выложила перед собой три файла и ручку.
Дальше было быстро. Судья спросила, поддерживает ли должник заявление, Вера встала и сказала, что поддерживает: признаки есть, просрочка есть, спорить не о чем. Штерн сказал то же самое от кредитора, и первый раз за три месяца они с Верой просили одного и того же. Я сидел и думал, что так, оказывается, выглядит, когда два человека хотят разного и говорят одними словами.
Потом Вера сказала: «Прошу приобщить». И положила на стол судье отзыв, а сверху лист с печатью.
— Выписка из реестра по зданию цеха. Обременений не зарегистрировано. Должник считает необходимым, чтобы это было в деле с первого дня, потому что кредитор в заявлении о вступлении указывает здание как предмет залога.
Штерн листал свою папку. На слове «выписка» он не остановился, на слове «здание» тоже, а на «не зарегистрировано» рука с листом осталась на весу, и он так и сидел с поднятым листом, пока судья читала. Потом опустил лист и больше не листал.
— Возражения? — спросила судья.
— Кредитор ознакомится, — сказал Штерн.
— И второе. — Вера не садилась. — Должник в лице директора в ближайшее время подаёт к «Промлизингу» иск о взыскании сальдо встречных обязательств по расторгнутому договору лизинга. Я заявляю об этом сейчас, чтобы в деле было видно, что встречное требование есть и что оно существенно больше требования кредитора по лизинговым платежам.
Судья посмотрела на неё поверх очков.
— Это в другом деле.
— В другом. Для сведения.
Судья записала. Игорь на скамейке сидел, положив руки на колени, и смотрел на Штерна, а Штерн на него не смотрел.
Решение заняло минут десять. Заявление признать обоснованным, ввести наблюдение, временным управляющим утвердить Бурмистрова из организации, указанной в заявлении. Я услышал фамилию и посмотрел на Веру. Она кивнула, не оборачиваясь: знала.
В коридоре Игорь догнал нас у лифтов. Штерн остался в зале, с секретарём.
— Паш. Две минуты, я просил.
Вера посмотрела на меня и отошла к окну. Игорь встал напротив, близко, как стоял в ресторане, когда клал папку.
— Я всё понимаю. Ты обиделся, ты нашёл юриста, она молодец, выписку эту она хорошо достала, Лёня дурак, что не зарегистрировал. Но ты посмотри, куда это идёт. Ты будешь судиться год, два, потом с управляющим, потом субсидиарка, а у тебя Настя, у тебя Ольга, и ни копейки. А я предлагаю то же, что в декабре. Отступное, ты директор, люди на месте. Давай миром. Подпишешь — и разойдёмся. Я тебе зла не хочу, Паш. Я тебя знаю тридцать лет.
Он говорил негромко и тепло, и я его слушал до конца, потому что перебивать его я не умел и в Станкине. Он ждал. Лифт за моей спиной открылся и закрылся.
— Игорь, ты в ресторане сказал, что я не бизнесмен.
— Сказал. И не отказываюсь.
— Ты прав. Я инженер. А инженер деталь не в допуске не подписывает.
Я нажал кнопку лифта. Игорь стоял и смотрел на меня, и злости в нём не было, была усталость, как у человека, который третий раз объясняет ученику одно и то же и понимает, что придётся четвёртый. Лифт открылся, Вера вошла первой, я за ней. Двери закрывались, и в них я видел, что он так и остался стоять.
Про Бурмистрова Вера сказала уже на улице, пока мы шли к переходу.
— Это их человек. Из их СРО, Штерн его вписал в ноябре, вы подписали. Будем жить с ним. — Она шла быстро, и я почти не успевал. — Он будет готовить заключение, есть ли признаки преднамеренного банкротства. Если напишет, что есть, это дорога к субсидиарке. Так что теперь всё на бумаге. Каждая накладная, каждая копейка зарплаты, с числом и подписью. Он всё это прочтёт, с карандашом.
— А письма с флешки?
— Это для другого. Не сейчас.
Объяснять она не стала, а я не полез. На эскалаторе я прикинул: с сентября Игорь слышал от меня «спасибо» да «хорошо», ну ещё короткие гудки в декабре, когда я бросил трубку. Сегодня я сказал ему это в лицо, у лифта, и он понял. Иначе бы так не стоял.
Февраль я провёл на телефоне и в бумагах. Серпуховский горсуд завёл дело по иску «Промлизинга» ко мне как к поручителю: банк продал им долг, а заодно и мою подпись под поручительством. Вера два вечера искала в договоре запрет на уступку, не нашла и сказала: «Чисто, к сожалению». Заседание отложили. Как только по мне введут процедуру, объяснила Вера, иск оставят без рассмотрения, и требование уйдёт в общую кучу, в моё банкротство. Я записал это в тетрадь. Теперь я записывал всё, даже то, что и так помнил, и Ольга посмеивалась, что я стал как Галя. Семёныч доточил коломенские втулки, и в середине месяца я подписал накладную, по которой деньги впервые с ноября пришли к нам. Подписывал медленно, каждую букву отдельно. Бурмистров позвонил один раз, голосом, каким диктуют номер счёта, и попросил договоры за три года. Галя отправила их в тот же день, с описью на четырёх листах, и потом ещё полчаса проверяла, не сбилась ли где в нумерации. Иск о сальдо Вера подала в середине февраля, с моей подписью и печатью, и я подышал на печать, как дышал на неё в декабре. По утрам я садился в кабинете с Галиным списком и звонил: Костя взял ещё двоих, знакомый в Чехове взял фрезеровщика, Гурьянов спросил, умеет ли Гриша водить погрузчик, а Толик Ерёмин сказал, что ему нужен сварщик, а сварщика у меня не было. Устраивал я по одному, как ставят детали на стеллаж, и каждый вечер вычёркивал фамилию, и к концу февраля список стал короче на шесть человек.
Автобус в Казань отходил от «Б-Класса» двенадцатого, в семь утра. Настя сказала об этом накануне вечером, между делом, собирая рюкзак, хотя льда утром у неё не было.
— Я поеду провожать.
Ольга посмотрела на меня. Я спросил, зачем.
— Чтобы Даша чувствовала, что я рядом. Она на моём месте, ей страшно. Лиза тоже придёт.
Поехали мы вдвоём. Ольга собиралась тоже, а потом сказала, что останется и приготовит завтрак к нашему возвращению, и я понял, что она не хочет видеть автобус. Было темно и минус пятнадцать, у меня мёрзли ноги в ботинках, которые Семёныч не одобрял, и радовался я этому меньше, чем в январе. Настя сидела с рюкзаком на коленях, хотя в рюкзаке были только термос и варежки.
На парковке у арены стоял белый автобус с надписью турфирмы и с включённым светом внутри, и вокруг него стояли родители с сумками. Тренерская сумка лежала на снегу, и девочек в одинаковых куртках считали два раза, потому что в первый раз вышло пятнадцать. Настя пошла к ним сразу. Я остался у края парковки, под фонарём, и смотрел, как она подходит к Даше, как Даша её обнимает, как они стоят и что-то говорят друг другу, наклонив головы, и Настя показывает рукой: вот так, потом так. Объясняла пересечение. Даша кивала.
Лиза пришла со Светой через пять минут. Света встала рядом со мной, не поздоровавшись, потом спохватилась и поздоровалась. В руках она держала пакет и не знала, кому его отдать.
— Пирожки, — сказала она. — На дорогу. Я напекла вчера, хотя Лиза и не едет. Ну и всё равно.
Она пошла и отдала пакет Ирине Владимировне. Та взяла и убрала в сумку, ничего не сказав, и Света вернулась и встала рядом.
— Вы как? — спросила она.
— Ничего.
— И мы ничего.
Девочек посадили. Ирина Владимировна считала их в проходе, с листком, потом вышла, обошла автобус, посмотрела на багажник и вернулась к двери. Настя и Лиза стояли у передних колёс. Из окон им махали, и они махали в ответ, обе, одинаково, сначала одной рукой, потом двумя, и кто-то из девочек приложил ладонь к стеклу, и Настя приложила свою снаружи, к холодному, и держала, пока автобус не тронулся. Он выехал с парковки медленно, с поворотником, и повернул к шоссе, и ещё долго было видно, как внутри горит свет.