Ночной кофе (СИ), стр. 23

— Это рабочая переписка, — сказал он. — Штерн вёл наше дело. Ты сам дал ему доверенность. Мы с ним обсуждали варианты, это нормально, это моя работа, я коммерческий директор…

— Четырнадцатое сентября, Дим.

— Ну и что?

— Тула первый раз задержала в октябре.

Он положил лист и взял следующий, потом ещё один, и на третьем октября остановился, как остановилась Вера. Я видел, что он узнал письмо. Он прочитал про Ирину Владимировну и поднял голову.

— Ты это откуда взял?

— Неважно.

— Это Галя. — Он не спрашивал. — Галя, да? Она копии ставила.

Я не ответил. Он стоял с листом в руке, и я ждал, что он скажет, что это не то, что я думаю. Он не сказал. Лист дрожал у него в пальцах, он положил его на суппорт, прижал ладонью и заговорил громко.

— Ты бы всё равно всё завалил! Ты понимаешь? Ты инженер, ты не умеешь! Севрюгину полгода звонил и верил, всем веришь, а считать никто не считал! Я хотел спасти! Ты хоть раз спросил, как Оля у матери деньги занимала? Я спросил! Игорь обещал, что люди останутся и что Оля ни в чём не будет нуждаться! Что я сяду директором и наведу порядок, который ты за двадцать лет не навёл! А ты бы довёл до того, что всех бы выкинули на улицу, Семёныча первого! Всё было договорено, пока ты не полез со своей Верой!

Из каптёрки не донеслось ни звука. Дима стоял передо мной, и у него на глазах была вода, и он её не вытирал, потому что обеими руками держался за суппорт.

— Я не за деньги, — сказал он тише. — Паш. Я не за деньги.

— Я знаю.

Он ждал, что я скажу ещё. Я смотрел на него и думал, что собирался сказать ему всё, с ресторана, с того, как он сел с той стороны стола, и слова у меня были готовы. Сейчас они не понадобились. Передо мной стоял человек, который искренне считал, что спас бы мой завод от меня, и которому Игорь дважды сказал при мне «ему расти надо», и он это услышал и рос.

— Иди, — сказал я.

— Паш.

— Иди, Дима.

Он собрал листы в стопку, выровнял её по краю, как выравнивал ведомости у меня в кабинете, и пошёл к двери. У двери остановился.

— А Оля? Она со мной говорить будет?

— Нет.

Он постоял и вышел, и дверь за собой прикрыл тихо.

Я стоял у станка и мёрз. Стоял и думал, что с предателем мне было бы легче. Предателя можно ненавидеть, вычеркнуть из списка, как Галя вычёркивала Лёшкину фамилию, и жить дальше с тем списком, который остался. Дима предателем не был. Он был дурак, который хотел кресло и верил, что в кресле у него получится лучше, чем у меня, и ему с сентября письмами подтверждали, что получится. Учил его я, пятнадцать лет, и выходит, научил и этому: сам так жил, верил на слово и не перемерял. Таких я встречал в армии: они брались за то, чего не умели, с полной уверенностью, что умеют, и больше всего вреда выходило там, где они старались. Ненавидеть такого было нечем. Он был брат Ольги, и он придёт на Настин день рождения через сколько-то лет, потому что Ольга его когда-нибудь пустит, и я буду сидеть за одним столом с ним и знать про четырнадцатое сентября. С предателем это кончилось бы на «иди». С этим надо было жить.

Семёныч вышел из каптёрки с чайником.

— Ушёл?

— Ушёл.

Он поставил чайник на верстак, воткнул в розетку и встал рядом со мной у станка. Листы я убрал обратно в файл. Семёныч подышал на руки, взял маслёнку и стал смазывать то, что уже смазал утром.

В среду я собрал всех у стола ОТК. Валя убрала с него коробку с калибрами и протёрла столешницу, как перед приёмкой. В ноябре я стоял на этом месте и говорил, что задержка на неделю, что металл будет, и те девятнадцать человек, что стояли сейчас, тогда тоже стояли, только их было тридцать восемь.

Я сказал всё. Что двадцать девятого суд и, скорее всего, введут наблюдение, что я остаюсь директором до лета, а потом конкурс с торгами, и завод закрывается. За декабрь я должен им всем, и сколько и когда отдам, я не знаю, и говорить «на неделе» не хочу, потому что уже говорил. До лета буду звонить всем, кого знаю, и устрою каждого, включая тех, кто ушёл в декабре, Лёшка уже у Кости, и Костя возьмёт ещё двоих. Работа на ручном участке будет, сколько найду, и за неё я заплачу вперёд, пока директор.

Говорил я минут десять. Никто не перебивал. Валя стояла с тряпкой, Гриша пришёл с проходной и встал в дверях, мужики с ручного участка держались кучей у верстака, Галя сидела на табурете с папкой на коленях и в мою сторону не смотрела.

Когда я закончил, стало слышно, как гудит трансформатор над щитком. Семёныч стоял у своего станка, в десяти шагах, и не подошёл. Он сказал оттуда:

— Серёга бы так и сказал.

Я ждал, что кто-нибудь спросит про декабрь, сколько именно, и я бы ответил, что не знаю, ещё раз.

— А с тобой-то что, Паш? — спросила Валя.

Одиннадцать лет она звала меня Павлом Сергеевичем. Спросила она так, как спрашивала про партию, которую я хотел подписать без обхода: без обиды, по делу.

— Я банкрот. Вера подала во вторник. Квартира остаётся. Дальше посмотрим.

— Работать где будешь?

— Не знаю. Руки есть.

Валя кивнула и положила тряпку на стол. Никто не пошёл к шкафчикам. Семёныч включил станок, шпиндель набрал обороты, и по звуку я понял, что заготовку он поставил ещё утром, до собрания, потому что знал, чем оно закончится. Мужики пошли к верстакам. Гриша вернулся на проходную. Галя встала, подошла к столу ОТК и положила передо мной список.

— На завтра кого выводим? — сказала она.

Я взял карандаш.

Вера написала в полночь. Я не спал, сидел на кухне с коломенскими чертежами, которые прислали в понедельник, и считал, что из них можно сделать на одном станке.

«Нашла. Севрюгин — двоюродный брат жены Штерна. А Штерн до 2019 года через кипрскую прокладку соучредитель „Машкомплект-Центра“. Это аффилированность, и это ваша защита от субсидиарки. Плюс состав по 196-й. Готовы?»

Я прочитал три раза. Севрюгин, которому я полгода звонил и который с телефона Игоря советовал мне слушать Игоря, и Штерн, который сидел у меня в кабинете пятнадцатого декабря и советовал вернуть центры, были одной семьёй ещё тогда, когда Игорь только предлагал мне лизинг.

Я написал: «А что будет с Димой?»

Ответ пришёл сразу, она не спала тоже.

«Как повезёт. Он может пойти свидетелем, а может соучастником. Решать ему, и решать надо было в сентябре».

Я положил телефон экраном вниз. Потом перевернул обратно, потому что так я клал его в декабре, и больше не хотел. Чертежи лежали на столе, три листа, и по одному из них можно было точить втулки на «16К20», если найти пруток. Я достал Галин список на завтра и написал напротив Семёныча: втулки, Коломна. Потом пошёл в прихожую, проверил, закрыта ли дверь, и постоял у тумбочки. Посмотрел туда где стоял в ту ночь стаканчик, улыбнулся. Потом вернулся на кухню и выключил свет.

Глава 11

Двадцать девятого января мы с Верой ехали той же электричкой, в семь двадцать, и сели на те же места у окна. Она опять спала с рюкзаком на коленях, а я опять не спал и смотрел на платформы. В портфеле лежал отзыв, который Вера писала две недели и дала мне прочитать в понедельник. Я прочитал два раза, понял половину и подписал, но подписал после того, как дочитал до конца, и эту разницу, кроме меня, никто бы не заметил.

В коридоре на четвёртом этаже у нашей двери уже стояли люди. Штерна я узнал сразу, он сидел на подоконнике и листал. Рядом с ним, спиной к нам, стоял Игорь в расстёгнутом пальто чуть расставив ноги, будто пол под ним может качнуться. Так он стоял у доски в Станкине, когда не знал ответа. Он обернулся, когда мы были в десяти шагах, и пошёл навстречу.

— Паш. — Он протянул руку, и я её пожал, потому что не пожать не сумел. — Выглядишь лучше. Честно. Отдохнул, что ли, на праздниках?

— Отдохнул.

— А вы Вера Викторовна, как я понял? Игорь Валентинович. — Он протянул руку и ей, и Вера пожала коротко, не снимая рюкзак с плеча. — Много о вас слышал от Леонида. Он вас хвалит, если это что-то значит.