Ночной кофе (СИ), стр. 22

Двенадцатого, в понедельник, я приехал в цех к восьми. На проходной Гриша сказал «с праздниками» и спросил, выходить ли всем. Я сказал: всем, в среду соберёмся. Семёныч уже был в цехе, стоял у станка и смазывал направляющие. На месте центров остались два прямоугольника, где пол был светлее, и обрезанные кабели с колпачками из изоленты. Я прошёл мимо них в кабинет и до обеда звонил людям, которых знал по области: Косте, в Коломну, Гурьянову, одному знакомому в Чехов, у которого был свой участок.

Вера приехала вечером. Семёныч привёз её к подъезду и наверх не пошёл, сказал из «Нивы», что Верка у него до среды и чтобы я её отпустил к девяти. Она поднялась с рюкзаком и с таким же пакетом, как в декабре, только без банки.

— Стол, — сказала она.

Настя делала на кухне задания по математике, листок с примерами и тетрадь. Тетрадь она собрала, а листок забыла, и Ольга хотела убрать, но Вера уже выложила на него ноутбук.

Первым она достала лист с печатью.

— Выписка по зданию. Заказывала двадцать девятого, пришла пятого. — Она положила лист передо мной и ткнула ногтем в строку. — Обременения. Видите, что написано?

— «Не зарегистрировано».

— Ипотека возникает с регистрации. Нет записи, нет залога. Штерн сказал «мы подготовим» и не подготовил. Здание чистое.

Я смотрел на строку. Два месяца я думал, что цех под Игорем, что отец всю жизнь проработал в этом здании, а я отдал его за три отсроченных платежа. Выходило, что отдал только на словах.

— Это они ошиблись или нарочно?

— Мне всё равно. — Вера уже листала Галины листы. — Это откуда?

Я рассказал про Галю. Вера прочитала первое письмо, потом открыла телефон и сняла каждый лист по очереди, двадцать раз, не торопясь. На третьем октября остановилась.

— Казань, — сказала она. — Тренер.

— Да.

— Хорошо. — Она убрала телефон. — Это очень хорошо, Павел Сергеевич. Теперь лизинг.

Она перевернула Настин листок, на обороте он был чистый, и взяла ручку.

— Сколько платили в месяц?

— Два триста.

— Сколько платежей?

— Два года. Двадцать четыре. И аванс.

Она писала столбиком, как писала мне список в электричке: двадцать четыре на два триста, под ними аванс, под ним станки, которые вернули пятнадцатого декабря по моей подписи.

— Сколько они стоят сейчас? Такие, с пробегом два года?

— Под тридцать каждый. Если продавать по-человечески.

— Я звонила двоим, кто такие продаёт, они говорят то же. — Она дописала. — Теперь в другую сторону: сколько они вам реально дали и сколько за это полагается платы.

Она написала ещё две цифры, подвела черту и сложила. Я видел её руку, короткие пальцы, как у Семёныча, и цифру под чертой: тройка, ноль и что-то мелкое после запятой.

— Около тридцати, — сказала она. — В вашу пользу.

— В чью?

— Павел Сергеевич, вы не должник. Вы кредитор.

Я посмотрел на листок. Ольга у плиты повернулась. Настя стояла в дверях, я не слышал, когда она подошла.

— Это мой листок, — сказала Настя.

— Я на обороте, — сказала Вера, не поднимая головы. — Перепишешь, я дам чистый.

— Как кредитор? — спросил я.

Вера объяснила, и объяснила коротко, потому что при этом собирала Галины листы обратно в файл. Договор расторгнут, станки вернулись, значит, стороны считают, кто кому остался должен. Они получили двадцать четыре платежа, аванс и два станка, которые стоят под шестьдесят. Дали деньги на станки и плату за пользование этими деньгами за два года. Разница в нашу сторону. Иск подаёт «Точмех», от имени директора, то есть я, и подать его можно, пока я директор.

— А я пока директор?

— До конкурса. Двадцать девятого суд, скорее всего, признает заявление обоснованным и введёт наблюдение. В наблюдении директор остаётся директором, цех ваш, станок ваш, до конкурса, это примерно до конца лета. Это окно. Я в него и лезу.

— А потом?

— Потом конкурс и торги, завод закрывается. Его не спасти, Павел Сергеевич, я вам это сразу сказала. Спасти можно людей, их надо устроить. Квартиру, её и так не тронут. И главное.

Она положила ручку.

— Субсидиарка. Долг по поручительству банкротство спишет через год. Долг вам простят. Субсидиарку — нет. С ней вы умрёте должником, и дочь получит это по наследству вместе с квартирой.

Настя в дверях не шевельнулась. Ольга посмотрела на неё, потом на Веру, и Вера на Ольгу не оглянулась.

— Выписка нужна для этого, письма с флешки и сальдо тоже. Чтобы было видно, что причины внешние, и было видно, кто их сделал.

Я сидел и слышал водителя. Он говорил про юриста и про то, что можно избежать ответственности по долгам предприятия, и я тогда зацепился за квартиру, потому что про квартиру понял, а про ответственность нет. Он сказал это у киоска, с двумя стаканами, в два часа ночи, и я решил, что он повторяет чужое, как повторяют по радио.

— Теперь вы. — Вера достала из рюкзака ещё один файл. — Заявление о вашем банкротстве как гражданина. Столбик собрали?

Я положил перед ней папку. Она проверила по списку, отмечая ногтем, и выписки пролистала до конца.

— Подпишите здесь и здесь. Утром подаю электронно. СРО укажу свою, в заявлении просим сразу реализацию, без реструктуризации, дохода у вас нет, план утверждать не из чего. Это год. Квартира остаётся. Штерн сказал «до конца праздников», праздники кончились вчера. Ему ещё решение по поручительству получать, а мы подаём завтра.

Я подписал. Без печати, потому что подписывал за себя, и подпись вышла обычного размера.

Думать я стал позже, когда Семёныч забрал Веру, а Настя переписала примеры на чистый лист, и листок с Вериными цифрами остался на столе. Два года я платил день в день и считал, что плачу за станки, как платят за квартиру в рассрочку, и когда Игорь дал отсрочку, я сказал ему спасибо. В декабре Штерн сказал, что возврат по моему согласию лучше, чем изъятие, и я подписал и чувствовал себя человеком, который хотя бы вернул чужое честно. Две недели я ходил по цеху мимо светлых прямоугольников на полу и считал, что должен сорок семь миллионов банку и ещё неизвестно сколько Игорю. А на обороте Настиного листка было написано, что это Игорь должен мне, и написала это дочь моего мастера за двадцать минут, на кухне, между вопросами. В цехе я никогда не браковал деталь, не проверив сначала микрометр по концевой мере, потому что у микрометра может уйти ноль, и тогда хорошую деталь выкинешь из-за прибора. А себя я два месяца мерил чужим инструментом, у которого ноль ушёл на тридцать миллионов, и браковал без всякой проверки. Должником быть было проще: должник подписывает, что приносят, и ни с кем не спорит. Отец сказал бы: на глазок.

Я взял листок, сложил вдвое, цифрами внутрь, и убрал в портфель к микрометру.

Диме я написал во вторник в семь утра, с номера, который он с декабря набирал тридцать раз: «В девять, в цехе». Он ответил через минуту: «Еду».

Семёныч был на месте. Я сказал ему, что сейчас придёт Дима. Он посмотрел на меня, потом на станок, вытер руки о штаны и сказал: «Я в каптёрке. Если что, крикни». Ушёл и дверь оставил приоткрытой.

Цех был пустой и холодный, печку я не включал. Ноги через подошвы начали мёрзнуть сразу, и я ходил вдоль стеллажей, чтобы не стоять. На станине «16К20» лежал Галин файл, я положил его туда, где отец оставлял мел.

Дима вошёл в девять с минутами, в куртке, без шапки, с красными от ветра ушами. Остановился у двери, посмотрел на светлые прямоугольники, где стояли центры, потом на меня.

— Паш. Ну наконец-то. Я тебе звоню с двадцать девятого. Олька со мной не разговаривает, мать не разговаривает. Ты можешь объяснить, что происходит?

— Иди сюда.

Он подошёл. Я снял файл со станины, вынул листы и положил перед ним на суппорт.

— Это что?

— Читай.

Он взял первый лист. Руки у него были тоже красные, и я видел, как он читает первую строчку, как глаза идут вниз, к дате, и там останавливаются.