Ночной кофе (СИ), стр. 21

Куранты мы смотрели по телевизору, Настя стояла с бокалом сока и смотрела на экран, шевеля губами, видать, загадывала желание.

— Я вслух загадаю, — сказала она. — У нас же всё честно.

— Загадывай, — сказала Ольга.

— Чтобы папа выспался. Ну и чтобы лёд не отменяли.

Она сказала это серьёзно, глядя на стрелку, и на последнем ударе выпила сок до дна, как положено. Я засмеялся. Из живота, как не смеялся с осени, я сам этого не ожидал, и Ольга обернулась, а Настя повернулась ко мне с бокалом в руке.

— Что?

— Ничего. Хорошее желание.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Меня трясло от смеха ещё полминуты, и я вытирал глаза, а Настя смотрела с подозрением, потом сама начала смеяться, потому что ей было двенадцать и удержаться она не могла. Ольга смотрела на нас обоих и не смеялась, но лицо у неё было такое, каким я его не видел с осени.

Глава 10

Второго января я искал свидетельство о браке. Верин столбик лежал на кухонном столе под солонкой, и первые строчки я вычеркнул ещё первого: паспорт и СНИЛС всегда лежали в одном ящике, ИНН нашёлся в бумажнике за правами. Со свидетельством вышло хуже. Я перебрал ящик в прихожей, потом полку в шкафу, где у нас стояли коробки с Настиными рисунками, и нашёл там свой военный билет, который не видел лет десять.

— В папке в верхнем ящике, — сказала Ольга из комнаты. — В коридоре. Там же Настино, о рождении, и прививки.

Папка нашлась. Внутри лежали оба свидетельства, Настина выписка из роддома с весом и ростом и ещё фотография, где Ольга на выпускном в училище стоит с цветами. Я подержал её, посмотрел и положил обратно. Ольга знала, где что лежит, потому что двадцать три года она это и складывала, а я приносил бумаги домой и отдавал ей, и на этом моё участие заканчивалось.

Документы на квартиру лежали в папке, которую я ещё тридцатого достал и не убрал. Договор поручительства нашёлся в портфеле, в самом низу, с загнутым углом. Список кредиторов с суммами я писал сам, вечером и вышло на лист: банк, который теперь «Промлизинг», кредитка, Толик Ерёмин, мать Ольги. Напротив Толика я написал восемьсот, напротив тёщи триста, и посидел над этими двумя строчками дольше, чем над сорока семью миллионами, потому что там были близкие люди.

Выписки за три года давали в отделении, оно открылось пятого. Девушка в окошке печатала сорок минут, и я сидел у стены и смотрел, как из принтера выходят листы с моей жизнью по месяцам: зарплата, зарплата, переводы Ольге, оплата льда. Я ждал, что мне станет стыдно, а стало холодно, потому что от двери дуло, и я переставил стул.

Ольга ездила к матери. Вернулась к вечеру, сняла сапоги и сказала: «Сказала». Уже на кухне добавила, что мама поплакала, а потом достала из серванта Димины детские фотографии и стала их перебирать. Больше она ничего не прибавила, и я не спросил. Тёща позвонила на следующий день мне, спросила, как Настя и не нужно ли чего, про Диму не сказала ни слова, и по тому, как она это не сказала, я понял, что разговор у них был длинный.

Ел я все праздники. Это я замечал каждый раз, как замечают, что перестал скрипеть подшипник: вот Ольга поставила тарелку, вот тарелка пустая. Оливье закончился четвёртого, и последнее я доедал с хлебом. Шестого утром я варил кофе в турке, и когда пена поднялась, я снял её с огня и понял, что чувствую запах, и стоял с туркой в руке, пока не вспомнил, что чашку ещё не достал. Пальцы, где был ожог, чуть жгло от горячей ручки, хотя пятно давно сошло. Полгода назад я обварил руку из чайника и не заметил. Сейчас я нёс чашку к столу, перехватывая, и мне было от этого хорошо и тревожно, как бывает, когда станок после ремонта вдруг идёт тише, чем ты привык, и не знаешь, починили его или сломали что-то ещё.

Галя позвонила шестого, в двенадцатом часу.

— Павел Сергеевич, с праздником. Я вас не отвлекаю?

— Нет, Галь.

— Я хотела зайти. Если можно. Мне не по телефону.

Я сказал: завтра, в любое время. Она извинилась, что в праздник.

Она пришла ровно в одиннадцать, в пальто с воротником, который я помнил по всем тринадцати зимам, и с пакетом, где лежал пирог в фольге. Пальто снимать не хотела, Ольга сняла с неё сама. На кухне Галя села на край стула, как садилась у меня в кабинете, когда приносила ведомости, и положила на стол перед собой маленькую синюю флешку на шнурке.

— Это что? — спросил я.

— Вы в ноябре спрашивали, не отправляла ли я в банк. Я обещала посмотреть.

— Помню.

— Я посмотрела тогда же. И не ответила вам. — Она сложила руки на коленях. — Я видела, кто отправлял. Решила, что Дмитрий Андреевич по вашему поручению, вы же каждый день с ним. Спросить не посмела. Потом стала читать внимательнее.

— Что читать?

— Копии. — Она посмотрела на флешку. — Он у меня в октябре просил почту ему на телефон настроить, чтобы письма не терял. Я настроила. И копию на себя поставила, я так всем ставлю, кто письма теряет. У Марины стоит, у Лёшки стояла, пока он заявки на инструмент писал. Снимаю, когда человек научится.

— А у Димы?

— Он не научился, — сказала Галя и покраснела до ушей.

Я принёс ноутбук. Галя вставила флешку сама, открыла папку и подвинула экран ко мне. Файлов было много, у каждого в имени стояла дата. Первая была четырнадцатое сентября.

Я открыл. Письмо Димы на адрес Штерна, тема «По нашему разговору». «Добрый день. По сценарию Т готов двигаться. Пашу убедить непросто, но реально, если начать с отсрочки». Я прочитал два раза. Четырнадцатого сентября мы ещё получали металл от Гурьянова в долг, Севрюгин ещё обещал заплатить, а Тула первый раз задержала оплату только в октябре. Дима в сентябре приходил ко мне по утрам с заказами из Коломны и говорил, что надо брать.

Дальше я открывал по порядку. Штерн отвечал коротко, в два-три предложения, и в одном написал: «кадровый вопрос после перезапуска обсудим с И. В., ваша позиция понятна». Дима писал длинно. В письме от третьего октября он рассказывал Штерну, что «Паша сейчас весь в дочери, у неё этап в Казани в феврале, тренер Ирина Владимировна её хвалит, он за эту Казань и держится, это аргумент». Я остановился на этом месте и сидел.

В ноябре, за обедом в Москве, Игорь спросил: «Ирина Владимировна её хвалит?» Я тогда удивился, откуда он знает, как зовут тренера, и решил, что Дима рассказал по-свойски, за обедом. Он и рассказал, письмом, за месяц до того, с пометкой, зачем это может пригодиться.

— Я не всё читала, — сказала Галя. — Только где ваша фамилия. Простите, что полезла. Это не моё дело было. Если надо, я сама схожу куда скажут и объясню, что это я.

— Галь.

— Я распечатала. — Она достала из пакета файл с листами. — Двадцать листов. На работе, в декабре, пока картридж ещё был. На всякий случай.

Ольга стояла у плиты спиной к нам и резала Галин пирог. Нож стучал по доске ровно, и когда я прочитал вслух про Казань, стук прекратился и начался снова.

Пирог Галя есть не стала, выпила чай и ушла, не дожидаясь, пока я найду слова. В дверях она сказала, что соседка, которая дала ей на форму внучке, ждёт до февраля и что это ничего.

Потом я сидел над двадцатью листами и думал про сентябрь. В сентябре у меня было тридцать восемь человек, два центра, портфель заказов до марта и шурин, который по утрам заходил в кабинет с кофе из автомата. Я ему доверял так, как доверяют резцу, который сам затачивал: без промера, потому что знаешь, кто точил. Выходило, что точил не я. Точили с сентября, в чужой переписке, и к ноябрю, когда Игорь дал отсрочку, заготовка была уже обмерена и записана, и ему оставалось только поставить её в патрон. Галя всё это видела с ноября и молчала, потому что боялась спросить директора про его родственника, и я её понимал, потому что сам два месяца боялся того же, только у меня причины бояться не было.

Листы я убрал в папку, к Вериному столбику, и пошёл на балкон за хлебом, который Ольга выставляла на холод. Ручка балконной двери была ледяная, и я это почувствовал.