Ночной кофе (СИ), стр. 20

— До вчерашнего дня, — сказала Вера, — обстоятельства от имени должника обосновывал тот же представитель, который сейчас возражает от имени кредитора. Прошу суд обратить на это внимание.

Судья посмотрела на Штерна, потом на Веру.

— Изложите письменно.

— Изложу.

— Что ещё?

— Всё.

Судья с минуту писала. Потом сказала, что рассмотрение обоснованности заявления откладывается, назвала дату, двадцать девятое января, сказал что время дополнительно сообщит секретарь и велела сторонам представить позиции заранее. Штерн сказал «понятно». Вера поблагодарила. Секретарь поднялась, и всё кончилось.

Я посмотрел на часы над дверью. Прошло одиннадцать минут. Два месяца я не спал из-за того, что здесь решили за одиннадцать минут, и решили, если по-честному, ничего: перенесли на потом.

На крыльце я остановился. Вера сказала: «Я на минуту», и отошла к перилам звонить. Я стоял на ступенях. Ветер шёл вдоль проспекта, и я чувствовал, как мёрзнут ноги, каждая отдельно, и как в кармане жжёт пальцы, которыми я держу микрометр. Впереди был месяц. Я не знал, что делают с месяцем. В ноябре мне дали неделю, и за неё я продал машину. День в декабре я просидел в ресторане. Месяц оказался длиннее всего, что мне давали с осени, и я стоял с ним на крыльце, как с заготовкой без чертежа, и не знал, какой стороной ставить в патрон.

Штерн вышел за нами. Застегнул пальто, надел перчатки, спустился на две ступени и остановился рядом, чтобы говорить негромко.

— Павел Сергеевич. Игорь Валентинович просил передать. Предложение в силе до конца праздников, условия те же. Он ничего не меняет и не собирается менять, он хочет, чтобы вы это знали.

— Я услышал.

— Он к вам хорошо относится. Это правда. И процедура длинная, вам её одному не выдержать, это я без всякой позиции говорю.

Я посмотрел на него. Он стоял, как стоял у меня в кабинете пятнадцатого, когда советовал вернуть центры, и я вспомнил, что тогда сказал ему «хорошо».

— Я не один, — сказал я.

Вера убрала телефон и подошла.

— Позицию вы получите в срок. Павел Сергеевич, пойдёмте.

Она взяла меня под локоть и повела к переходу. Я не оглядывался. На середине лестницы в метро я понял, что так и не ответил Штерну ни да, ни нет, и что со мной это, кажется, впервые.

На Курском, пока Вера смотрела расписание, я зашёл в магазин у платформ. Наличными у меня было две тысячи триста, на карте что-то оставалось, я не помнил сколько и проверять не стал. Мандарины стоили сто восемьдесят за килограмм. Я взял два, потом положил один обратно, потом взял снова. Кассирша ждала. Я отдал пятьсот, сдачу убрал в карман к микрометру. Пакет был холодный, и мандарины пахли сквозь него, и я нёс их до вагона перед собой, как несут что-то, что боятся уронить.

В электричке Вера достала лист, положила на рюкзак и написала столбиком: паспорт, ИНН, СНИЛС, свидетельство о браке, свидетельство о рождении, документы на квартиру, выписки по счетам за три года, договор поручительства, список кредиторов с суммами.

— Это на праздники, — сказала она. — Соберёте, я после десятого приеду, и подаём. Не тяните. Он тоже тянуть не будет.

— Штерн сказал: до конца праздников.

— Значит, до конца праздников и подадим.

Она отдала лист и снова взялась за телефон. Я читал столбик. Половину я знал, где лежит, половину нет, и подумал, что Ольга знает всё. За окном шли те же платформы, что утром, только теперь на них было светло и люди стояли с пакетами.

Ольга открыла до звонка. Я сказал в дверях: отложили, на месяц, на двадцать девятое. Она кивнула, взяла у меня пакет, заглянула внутрь и понесла на кухню. Я разувался и слышал, как она высыпает мандарины в миску, по одному, и как один упал и покатился.

— Настя где?

— У Даши. К семи придёт.

Она вернулась в прихожую и встала напротив.

— Я сегодня Диме позвоню. Сама.

— Оль.

— Я знаю, что скажу. Ты не лезь.

Она позвонила в девятом часу, когда Настя уже была дома и сидела у себя. Ушла в спальню и дверь оставила приоткрытой, и я не знаю, случайно или чтобы я слышал. Я сидел на кухне с Вериным столбиком и искал в ящике папку с документами на квартиру. Слышно было хорошо.

— Дима. Это я. Нет, он дома. Ты слушай.

Пауза.

— Завтра не приходите. Нет. Карину тоже не надо.

Я перестал перебирать папки.

— Потому что я видела письмо. Двадцать первое ноября. Ты знаешь, какое.

Пауза была длинная. Ольга ничего не говорила, и я представлял, что говорит он: что она не понимает, что хотел как лучше, что Игорь обещал, что Паша сам бы всё завалил. Он это уже говорил мне в ресторане, только другими словами.

— Дима, не надо. Оно у нас в отправленных. Я читала.

Пауза.

— Мне всё равно, что ты хотел.

Снова пауза.

— Не кричи. Я не кричу, и ты не кричи. Настю можешь видеть, если она захочет. Я её спрошу. А я тебя видеть не хочу. Маме я скажу сама. Не звони ей раньше меня.

Тишина.

— Всё. Всё, Дима.

Я услышал, как она кладёт телефон на тумбочку, и стало тихо. Я сидел с папкой в руках и ждал, что она выйдет на кухню. Она вышла и прошла мимо кухни в большую комнату.

Думал я потом, когда Настя ушла к себе. Ольга сделала за пять минут то, чего я не сделал за два месяца. Я видел Диму каждый день, знал, что он пропустил письмо из налоговой, видел, как в ресторане он сел с той стороны стола, вчера увидел и письмо в банк, и всякий раз находил, почему не сейчас: он брат жены, он молодой, ему расти надо, у него Карина. Ольга не искала, почему не сейчас. Она сказала «завтра не приходите» и положила трубку, и это стоило ей брата, единственного, с которым она росла в одной комнате, и ещё разговора с матерью, который будет тяжелее звонка. Я считал два месяца, что берегу её от этого. Оказалось, я берёг себя, потому что резать пришлось бы мне, а резать я умел только металл.

Тридцать первого Ольга с утра варила картошку для оливье, а я чистил яйца и смотрел, как из-под скорлупы выходит белок. Настя тёрла сыр для чего-то, что придумала сама. Курицу поставили в духовку к четырём. К десяти на столе стояли оливье в большой миске, грибы Семёныча в его же банке, потому что перекладывать Ольга отказалась, хлеб, курица и мандарины горкой. Салфетки Настя сложила треугольниками. Оливье Ольга, как всегда, нарезала на пятерых и, только поставив миску, это увидела и грустно улыбнулась.

— Мы просто временно экономим, — сказала Настя, оглядев стол, и посмотрела на мать.

— Да, — сказала Ольга.

Я посмотрел на стол и понял, что в этот раз это правда, потому что в конце месяца у меня был суд и был Верин столбик, а девятого декабря не было ничего, кроме гречки и слов. Правда оказалась беднее, чем спектакль, но с ней можно было садиться за стол.

Настя села, взяла мандарин и не стала чистить.

— А дядя Дима не придёт?

— Не придёт, — сказала Ольга.

— Они всегда приходят.

— В этом году нет. Мы с ним поссорились. Он поступил нехорошо с папой и со мной, и пока я не хочу его видеть.

— Насовсем?

— Не знаю.

Настя покрутила мандарин.

— А мне с ним можно?

— Если захочешь. Это ты решаешь.

Настя подумала.

— Я пока не хочу, — сказала она. — Можно мне грибов?

Я передал ей банку. Мандарин она так и не почистила, положила возле тарелки. Я ждал, что спросит ещё, а она не спросила, и я подумал, что она, может быть, поняла больше, чем мы сказали, как поняла в ноябре.

В половине двенадцатого позвонил Семёныч. Я вышел с телефоном в прихожую.

— Паша. С наступающим.

— И тебя. Спасибо за грибы.

— Верка сказала, отложили.

— На месяц.

— Ну. — Он помолчал. — Станок на месте. Я сегодня заходил, проверил.

— Я знаю.

— Ну. С наступающим.

Он отключился. Я стоял в прихожей и смотрел на стаканчик на тумбочке. Из кухни Настя крикнула, что уже без десяти.