Ночной кофе (СИ), стр. 19

В вагоне было человек десять. Через проход устроилась женщина в пуховом платке, вытащила из сумки книжечку в мягкой обложке, послюнявила палец и открыла на закладке. Платформы за окном были тёмные, на каждой по фонарю, и под фонарём обязательно кто-нибудь стоял с сумкой, будто фонарь для него и вешали.

— Заявление в ноябре вы читали? — спросила Вера, не отрываясь от экрана.

— Первую страницу.

— Кандидатура управляющего там была?

— Не помню. Дима сказал, формальность.

— Кто присутствовал, когда подписывали?

— Ольга. Она ужин готовила.

Вера что-то записала большим пальцем.

— Если судья спросит, подтверждаете ли вы мои полномочия, встанете и скажете «подтверждаю». Больше ничего говорить не надо. Если Штерн начнёт обращаться к вам напрямую, смотрите на судью.

— Понял.

Она откинулась к спинке, закрыла глаза и через минуту спала, как спит Семёныч в обед на ящиках: сразу и без движения. Рюкзак она держала на коленях обеими руками.

Я открыл термос. Чай был сладкий, я так не пью, но я выпил полкрышки и почувствовал сахар, и это было ново. Две недели я пил всё подряд и не отличал одно от другого. Сейчас сахар был лишний, а горячее в горле оказалось нужным, и я закрутил крышку и стал смотреть в окно.

В ноябре я ехал этой же дорогой, только в обратную сторону, от Игоря, с подписанным допсоглашением в портфеле. Тогда за окном был такой же снег, и я сидел с тем же портфелем и думал, что вот, говорят, друзья познаются в беде, и это правда, потому что Игорь дал отсрочку, когда банк уже ничего не давал, и не стал ждать, пока я попрошу второй раз. Мне тогда было почти хорошо. Я ехал и составлял в голове список, кому позвонить утром, и первым в списке стоял Дима, чтобы передал людям, что металл будет. Сейчас я ехал в суд по делу, которое для меня подготовили люди Игоря, и список у меня был из одного человека, и она спала напротив, держа рюкзак. Выходило, что друзья и правда познаются в беде, только я тогда неверно понял, кого именно в беде узнают. Я двадцать лет считал, что умею читать людей по тому, как они держат резец и как ставят машину у проходной, и в цехе это работало. За столом у Игоря я смотрел на человека, который заказал мне обед, и ничего не прочитал, потому что читать я не хотел, мне нужно было, чтобы он оказался другом. Верить было проще, чем считать, вот и всё.

Женщина через проход перелистнула страницу. За окном понемногу серело.

На Курском нас вынесло на площадь вместе со всеми. В метро я шёл за Верой впритык, разве что за лямку рюкзака не держался. Когда-то я пять лет ездил здесь от Войковской до Станкина и обратно, но с тех пор понастроили столько, что схему на стене я читал, как чужой чертёж. Вера на указатели не смотрела вообще. Пересаживалась она так, как Лёшка меняет пластину на резце, не думая.

Суд стоял на проспекте, громадный и серый, флаг над козырьком обвис от сырости. У входа курили мужики в костюмах без пальто, и мне стало зябко за них. Внутри была лента, как в аэропорту, а у ленты пристав в чёрном, молоденький, с порезом от бритвы на шее. Вера бросила рюкзак и прошла, даже не обернулась. Я поставил портфель. Его утянуло в тёмную дыру, там пискнуло, и пристав сказал: «Откройте».

— Это что?

Он постучал ногтем по экрану. На экране серела папка, рядом коробка с печатью, а сбоку лежала загогулина с дугой, похожая на кастет.

— Микрометр.

— Что?

— Прибор. Толщину мерить.

Я достал. Пристав взял, крутанул барабан, трещотка затрещала у него в пальцах, и он дёрнул рукой, как от осы. Потом разглядел гравировку и прочитал вслух:

— Зорин С.

— Отец. Он токарем был.

Пристав щёлкнул трещоткой ещё раз, уже нарочно, и вернул.

— Зачем он вам тут?

— Так вышло.

Он махнул: проходите. Вера стояла у лифтов и ничего не спросила. Микрометр я сунул в карман пальто.

Зал был на четвёртом этаже. Коридор тянулся вдоль окон, двери одинаковые, и под каждой толпились люди. Я почему-то думал, что тут будет как в поликлинике: сидят, злятся, спрашивают, кто крайний. Здесь никто не злился. Стояли вдоль стен, вполголоса говорили по телефону, пили кофе из бумажных стаканов. Многие катили за собой чемоданы на колёсиках, и я долго гадал, куда им всем ехать после суда. Один такой чемодан открыли прямо на подоконнике, и в нём лежали папки, поставленные торцом, как у нас в архиве стоят чертежи. Женщина в очках доставала из него том за томом и складывала на подоконник, и я понял, что она здесь работает, что это её цех, а я в её цехе как Толик Ерёмин в моём: хожу и трогаю всё руками.

На двери нашего зала висел лист: заседание по делу такому-то переносится. Я прочитал номер и испугался, Вера прочитала следом и сказала: «Не наше». Мы встали у стены. Она открыла карточку дела в телефоне и перечитала ещё раз.

Штерна я увидел издалека. Он шёл от лифтов в пальто, с кожаной папкой, и говорил по телефону. Заметил меня, договорил, убрал телефон и подошёл. Поздоровался за руку.

— Павел Сергеевич. Вы зачем приехали? Я же всё сделаю. Вам даже в зале сидеть не обязательно, я Игорю Валентиновичу объяснял.

— Это Вера Викторовна, — сказал я. — Мой представитель.

Он посмотрел на Веру, потом на её рюкзак.

— Представитель?

Вера достала из файла лист и протянула ему.

— Распоряжение об отзыве вашей доверенности. От вчерашнего числа. Это ваша копия. Скан я вчера вечером подала в дело электронно, оригинал приобщу в заседании. Там же новая доверенность и ходатайство об отложении.

Штерн взял лист и прочитал. Лицо у него не изменилось. Он дочитал до печати, перевернул, посмотрел на оборот, сложил лист вдвое и убрал в свою папку.

— Понятно, — сказал он. — Одну минуту.

Отошёл к окну и стал звонить. Говорил недолго, я слышал только «да» и «уже». Вернулся и встал у другого подоконника, через две двери от нас.

— Теперь он будет от «Промлизинга», — сказала Вера. — У них заявление о вступлении в дело уже лежит, я вчера видела. Так что он никуда не ушёл. Просто перешёл на свою сторону.

— Он с начала там был.

— Теперь это будет в протоколе.

Секретарь позвала нас в одиннадцать сорок. Зал был маленький, с высоким столом впереди и двумя столами по бокам, как показывают в кино, только без людей на скамейках. Судья оказалась женщиной моих лет, с короткой стрижкой, и не подняла головы, пока мы рассаживались. Вера села за левый стол и показала мне на стул рядом. Штерн сел за правый.

Судья назвала дело и спросила, кто явился. Вера встала: представитель должника по доверенности от двадцать девятого декабря. Штерн встал: представитель «Промлизинга», кредитора, заявившего о вступлении в дело.

— Полномочия Штерна от должника отозваны, — сказала Вера. — Распоряжение и доверенность поданы вчера электронно, оригиналы прошу приобщить.

Судья полистала.

— Вижу. Зорин Павел Сергеевич здесь?

— Здесь, — сказал я и не понял, надо ли вставать.

— Встаньте. Вы директор общества?

— Да.

— Полномочия представителя подтверждаете?

— Подтверждаю.

Слово вышло громче, чем нужно, и я услышал его со стороны, как слышишь себя по громкой связи. Судья сделала пометку. Я сел. Вера под столом коротко тронула мой рукав, и я понял, что больше от меня ничего не нужно.

Я сидел и думал, что за два месяца это первое, что я сказал вслух за свой завод, при чужих, под протокол. В ноябре я говорил Игорю «спасибо», в декабре Штерну «хорошо», Диме «пришли копию», Севрюгину «хоть что-то», и всё это были слова человека, который просит. Здесь было другое слово. Оно ничего не спасало и ничего не меняло, судья записала его и пошла дальше, но оно было моё, и завод в нём был мой, и я его произнёс.

Дальше говорила Вера. Она вступила в дело вчера, с материалами не знакома и просит отложить рассмотрение, чтобы подготовить позицию должника. Штерн встал и сказал, что «Промлизинг» возражает: заявление подано самим должником, обстоятельства очевидны, сроки давно вышли, должник затягивает процедуру во вред кредиторам.