Ночной кофе (СИ), стр. 17

В шесть я поставил турку. Ольга ушла лечь на час, я обещал разбудить Настю к половине седьмого. Кофе у нас жил в банке с зелёной крышкой, я отмерил две ложки, как отмерял двадцать лет, и стал ждать, когда поднимется пена.

Первый глоток обжёг язык, и только потом, когда я перестал морщиться, я почувствовал вкус. Кофе был горький и кисловатый, помол крупнее нужного, потому что кофемолку я давно не чистил. Я поставил чашку и посмотрел на неё. Две недели я пил кофе, как пьют воду, чтобы не заснуть за столом. Сейчас захотелось хлеба. Я отрезал два куска, намазал маслом и съел стоя у окна, пока во дворе ещё горели фонари.

Настя вышла сама, раньше, чем я пошёл будить. В пижаме, с косичкой на плече. Увидела меня и остановилась в дверях.

— Ты дома?

— Дома.

— Мама сказала, ты с дядей Игорем допоздна.

— Допоздна и было. Под утро приехал.

Она посмотрела на мою руку, где пятно на пальцах за ночь потемнело и расползлось к кольцу.

— Кофе пролил.

— Ты не спал?

— Ещё нет.

Настя налила воды, отпила и оставила стакан у раковины, как всегда. Достала из холодильника йогурт.

— У меня лёд в половине восьмого. Мама обещала отвезти.

— Я отвезу. Пусть спит.

— На чём?

— На такси.

Она кивнула, села напротив и стала есть. Посмотрела на доску с крошками и на нож.

— Ты ел?

— Ел. Хлеб.

— Ты же не ешь по утрам.

— Сегодня захотелось.

Настя посмотрела на меня ещё раз, ничего не сказала и отрезала себе тоже. Я смотрел, как она ест, и слышал водителя: утром завтракает, собирает рюкзак. Вот она и завтракала. Рюкзак стоял в прихожей с вечера, рядом с тумбочкой, где я оставил стакан.

— Настюш, покажи запись. Субботнюю.

Дочь подняла глаза.

— Ты смотрел.

— В телефоне, на ходу. Хочу нормально.

Она вытерла ложку, сходила за телефоном и села рядом, на стул, который мы чинили. Включила ролик. На маленьком экране она разгонялась, поднимала ногу, держала и опускала. Я попросил ещё раз. Настя запустила снова и показала пальцем:

— Вот тут я плечо роняю. Ирина говорит, из-за него и падала.

— Вижу.

— Правда видишь?

— Плечо вижу. И голова чуть вперёд.

Она пересмотрела, нахмурилась.

— Ага. Это тоже.

— Я тебе в субботу хотел написать про голову, — сказал я. — И не написал.

— Почему?

— Решил, что сам на трибуне не замечал, а тут полез учить.

— Так я же спрашивала, — сказала Настя. — Я поэтому и присылала.

Телефон она убрала в карман пижамы и пошла одеваться. Я вызвал машину. Пока Настя завязывала шнурки, зашёл в спальню и сказал Ольге, что мы уехали. Она не открыла глаз, сказала: «Позвони потом».

Во дворе было темно, снег под ногами размяк, как обещал водитель. Холод я почувствовал сразу, через подошвы, и обрадовался ему, будто мне вернули вещь, которую я считал потерянной. Подъехала серая «Гранта». Я посмотрел на неё, потом на другой конец двора, где стояли машины соседей. Белой «Киа» там не было. Я высматривал её на выезде со двора и у светофора, пока Настя рассказывала, что Даша не привыкла к её месту в построении и теперь путается, куда бежать.

— Ты кого высматриваешь? — спросила она.

— Водителя одного. Он меня ночью подвозил.

— И что?

— Хотел ему спасибо сказать.

— Позвони в службу. Там по номеру машины найдут.

— Я номер не запомнил.

Она пожала плечами и стала перезаплетать косу. Я подержал ей конец, пока она искала резинку, и в этот раз у меня ничего не выскальзывало.

— Ты на завод? — спросила дочь, когда подъезжали к «Б-Классу».

— Домой. Мне сегодня бумаги разбирать. Завтра суд.

Я сказал это и ждал. Настя застегнула куртку до подбородка.

— Ты там один будешь?

— Юрист приедет. Дочь Семёныча.

— Хорошо.

Она забрала рюкзак, посмотрела на мою руку, потом на меня.

— Пап, ты поспи.

— Постараюсь.

Настя побежала к дверям. Из вестибюля ей махнула девочка. Я дождался, пока дверь закроется, и попросил водителя ехать обратно.

В четверть девятого я сел на кухне с листком из бумажника. Ольга вышла в халате, придвинула ко мне тетрадь и ручку и села рядом.

Вера ответила после второго гудка.

— Да.

— Это Зорин. Павел Сергеевич. Ваш отец у меня работает.

— Я поняла. Папа говорил. Рассказывайте.

Я начал с Игоря и ресторана. Она перебила:

— Номер дела знаете?

— Нет.

— Заявление о банкротстве общества кто подавал?

— Я подписывал. Дима привёз, Штерн подготовил.

— Штерн чей юрист?

— «Промлизинга». Он моим делом занимался.

В трубке замолчали. Слышно было, как щёлкают клавиши, будто она печатала одной рукой.

— Что ещё подписывали? По порядку.

Я перечислил: допсоглашение в ноябре, заявление, возврат станков в декабре и, кажется, акт сверки у Гурьянова. Про поручительство сказала Ольга, наклонившись к телефону. Вера спросила, есть ли копии. Копий у меня не было, я дважды просил их у Димы.

— Заседание когда?

— Завтра. В половине двенадцатого.

Пауза вышла короче первой.

— Так. Я сегодня к отцу еду, в двенадцать буду у вас. Адрес я знаю. Все бумаги на стол, всё, что подписывали, и что давали читать. И печать. Печать есть?

— В портфеле.

— Хорошо. До моего приезда ничего не подписывайте и никому ничего не обещайте, даже по телефону. И телефон включите, я перезвоню, если что-то понадобится по дороге.

Она отключилась. Ольга взяла у меня листок и переписала номер на бумажку под магнитом на холодильнике, где у нас висел телефон сантехника.

Я включил телефон, он загружался долго, а потом стал вибрировать в ладони и никак не мог остановиться. Четырнадцать пропущенных от Ольги, я их не открывал, она сидела рядом. Шесть от Димы и два сообщения: «Паш, набери» и «Ты где, Олька волнуется». От Игоря одно, в семь утра: «Паш, жду. Не тяни». Я положил телефон экраном вниз, как он вчера свой. Ольга посмотрела и не спросила.

Вера приехала без десяти двенадцать. Я узнал её на лестнице по шагу: Семёныч так же ставит ногу, будто проверяет, выдержит ли ступенька. Она оказалась невысокой, в короткой куртке, с рюкзаком на одном плече. В руке у неё был пакет со стеклянной банкой.

— Грибы, — сказала она и отдала пакет Ольге. — Папа передал.

Она сняла ботинки, не дожидаясь тапок, и прошла на кухню, будто бывала у нас раньше.

— Стол свободен?

Ольга убрала хлебницу. Вера достала ноутбук, положила рядом телефон, вынула из рюкзака папку с чистыми листами.

— Показывайте.

Я выложил портфель. Папку Игоря, свою с заказами, коробку с печатью, паспорт из пиджака. Микрометр тоже вынул, чтобы не лежал под бумагами, и положил на подоконник. Вера взяла папку Кулагина первой, пролистала и каждую страницу сняла на телефон.

— Это вам оставили подумать?

— До заседания.

— Не выбрасывайте. Это, между прочим, доказательство. Что он хотел и на каких условиях.

Она открыла ноутбук, набрала что-то и повернула экран ко мне. На экране была карточка дела. Название нашего ООО я увидел сразу. Ниже, в строке «заявитель», стояло оно же.

— Заявитель — вы сами. Общество. Представитель по доверенности — Штерн Л. Это он?

— Он.

— Юрист вашего кредитора подготовил заявление о вашем банкротстве, подписал у вас и представляет вас в суде. Так?

— Я думал, он мне помогает.

Вера записала что-то на листе.

— Из всего, что я пока вижу, это мне нравится меньше всего. — Она посмотрела в карточку ниже. — Управляющего тоже он предложил. Я посмотрю, чей это человек.

Она листала дальше, и я смотрел на её руки. Пальцы у неё были короткие, как у отца, ногти срезаны под корень.

— Теперь квартира, — сказала она. — Единственное жильё?

— Да. Отцовская, от завода.

— В залоге?

— Нет.

— Тогда её не заберут. Это закон, Павел Сергеевич, здесь даже спорить не о чем. Кто вам сказал, что заберут?