Ночной кофе (СИ), стр. 16

Я убрал руку с дверцы. Стакан остался у меня. Закрыл дверь, немного постоял возле машины и пошёл к подъезду.

У домофона поставил стакан на выступ возле двери, достал клипсу. Замок пикнул, я едва не зашёл, оставив кофе снаружи. Вернулся на полшага, забрал.

На втором этаже я остановился перевести дух. До нашего оставался ещё один пролёт. Поднялся, держась за перила, достал ключ.

В прихожей включил свет, поставил стакан на тумбочку. Сел разуваться. Из спальни не выходили, и я старался не шуметь.

Настина дверь была приоткрыта. Дочь спала к стене, согнув руку под щекой. На стуле, который мы чинили вместе, висела кофта. Тогда Настя держала ножку и рассказывала про подругу, а я сумел оставить звонивший телефон на столе.

Мне захотелось сесть рядом, дождаться, пока проснётся. Она бы подвинулась, спросила, который час. Но я стоял в дверях и чувствовал, как от рубашки тянет алкоголем. Утром умоюсь, переоденусь и зайду. Не стану опять говорить из коридора, что занят.

Ольга лежала поверх сбившегося одеяла, телефон сжимала в руке. Наверное, задремала, ожидая звонка. Я сел на край кровати, коснулся её плеча.

— Оль.

Она сразу открыла глаза и приподнялась. Посмотрела мимо меня на дверь, потом взяла за запястье.

— Ты где был? Я тебе сколько звонила.

— Знаю.

— Что знаешь? У тебя выключен.

Жена потянула меня за руку к свету. Я увидел, как она смотрит на пальцы.

— Это что?

— Кофе пролил.

— Где ты был, Паша?

Я хотел сказать: в гостинице. Она знала этот ответ, с него было бы проще. Потом можно рассказать про Игоря, пожаловаться на Диму. Ольга продолжала держать меня за руку. Большим пальцем осторожно провела возле красного пятна, и я не смог начать издалека.

Глава 8

— Хотел к реке поехать.

Ольга не отпустила руку.

— К какой реке?

— На Оку. Где набережная.

Она смотрела на меня, потом на пальцы, которые держала. Я ждал, что переспросит, и уже подбирал, как сказать проще. Ольга не переспросила. Я видел, как до неё доходит: она взглянула на дверь, за которой спала Настя, потом на мои брюки с пятном, и держать руку стала крепче, хотя я никуда не собирался. Телефон, который она сжимала, выпал из другой ладони на одеяло, и она его не подняла. Она встала, не выпуская моего запястья, и повела меня из спальни в коридор, как водила Настю к раковине, когда та возвращалась со двора с песком на ладонях.

На кухне включила лампу над плитой, открыла холодный кран и подставила мою руку под струю. Вода была ледяная, я дёрнулся, и она удержала мою руку под струёй, ничего не сказав.

— Стой так.

Пальцы под водой заныли, потом кожу начало печь, будто её обварили только сейчас. Две недели назад я плеснул себе на руку из чайника и увидел красное пятно раньше, чем что-нибудь почувствовал. Теперь чувствовал каждый палец отдельно. Я стоял босиком, от линолеума тянуло холодом, и хотелось переступать с ноги на ногу, чего со мной давно не случалось.

— Рассказывай, — сказала Ольга.

Я рассказал. Начал с гостиницы и обеда, который Игорь заказал на двоих, дошёл до папки и места для подписи внизу листа. Цех вместе со зданием и оставшимися станками уходил ему в счёт долга, я оставался директором за оклад, который «обсудим». Севрюгин с телефона Игоря советовал мне слушать Игоря. Семёныча предлагали отправить на пенсию. Дима приехал за час и сел с той стороны стола.

Ольга слушала и придерживала мою руку под краном. Когда я дошёл до Димы, её пальцы сжались и разжались.

— Он знал, что тебе предложат?

— Сказал: примерно.

Она ничего не ответила. Поправила струю, чтобы вода попадала на пятно у кольца.

— Я ему в час ночи звонила, — сказала она потом. — Он сказал, что ты с Игорем сидишь, всё нормально, разговариваете. Сказал: не дёргай его.

— Он уехал в шесть.

Ольга закрыла кран, но руку не отпустила. Она сказала, что до двух просидела на кухне, потом ушла в спальню, потому что Настя вставала пить и спросила, где папа. Ольга ответила ей, что папа с дядей Игорем, и дочь кивнула, как кивают на объявление в подъезде, которое читали уже много раз. После этого жена легла поверх одеяла с телефоном и, кажется, задремала. Куда ещё собиралась звонить, она не сказала, и я не стал спрашивать.

Про квартиру я говорил медленнее. Что Игорь сказал, что по квартире трогать не будет, если подпишу. У меня поручительство по банковскому кредиту, и сорок семь миллионов теперь его. Я объяснял это жене так, как мне объяснили за столом, и слышал, что выходит складно.

— Он к нам придёт?

— Он так сказал.

— А ты поверил.

Я поверил. Дима смотрел в стол, и я решил, что раз он молчит, значит, всё правда.

Дальше было про телефон. Я сказал, что выключил его в холле и знал, что она не ляжет. Ольга кивнула, как будто я подтвердил давно известное. Потом я сказал про стойку, про портфель, который отдал ночному администратору и забрал, когда уходил, и про машину, которую попросил вызвать.

— Я ему сказал: на набережную.

В спальне слово вышло само. Под лампой его пришлось произносить заново, потому что Ольга теперь понимала, о чём я. Горло свело так же, как в машине. Я сглотнул и повторил, куда собирался и зачем. Причину назвать не получилось, вышло только «там мост».

Ольга взяла мою вторую руку, правую, где кольцо. Держала её двумя своими и смотрела на кольцо.

— Ты, дурак, — сказала она. — У нас с Настей больше никого нет.

Она не кричала. Голос у неё был ровный, каким она объясняет ученику, что он опять не выучил урок. Я стоял и не знал, куда деть мокрую ладонь.

— Оль.

— Молчи. Стой.

Потом я рассказал про водителя. Как он остановился у киоска и вернулся с двумя стаканами, как сказал, что банкротство всего лишь процедура и что единственную квартиру не забирают. Он знал, куда я еду, и я до сих пор не понял, откуда. Дальше я говорил ему про Настю.

— Я сказал, что она ничего не знает.

Ольга подняла голову.

— Она знает с ноября.

— С какого ноября?

— С той ночи, когда ты сидел с тетрадкой. Она мне потом сама сказала. И Ирина звонила. Паш, она раньше меня поняла. Я до декабря думала, что ты просто устал.

Я вспомнил дочь у косяка: «Если на Казань не хватит — ничего». Тогда я решил, что она подслушала разговор с Димой. Оказалось, она слушала меня.

— Ты ей скажешь? Про сегодня.

— Нет. Это наше. Утром звонишь Вере. Я рядом сяду.

Она отпустила руку, сняла с крючка полотенце и обмотала мне обожжённые пальцы. Затянула, как бинт. Я посмотрел на часы над холодильником: без четверти четыре.

Мы сидели на кухне, пока не начало казаться, что за окном светлеет, хотя до рассвета оставалось часа четыре. Ольга заварила чай, я держал кружку за ручку и грел ладонь о бок. Думал я о том, что за двадцать лет ни один пруток не прошёл у меня в цех без входного контроля. Валя мерила, я смотрел сертификат, и если цифры расходились с микрометром хоть на две сотки, партия ехала обратно к Гурьянову, он ругался и менял. Так я работал с металлом, и отец работал так же, он называл тех, кто гнал заготовку в станок без промера, людьми на глазок. А про квартиру, в которой вырос я и теперь растёт Настя, я поверил Игорю на слово, прямо за столом в ресторане, и за один вечер построил на этом слове всё остальное, до набережной включительно, хотя проверить его любой юрист мог бы за пять минут. Промерил мне её чужой человек у киоска с шавермой, за свои деньги и посреди ночи. Выходило, что про людей на глазок отец говорил и обо мне тоже, просто я тогда стоял рядом и думал, что это про других.

Ольга поднялась, пошла посмотреть, спит ли Настя. Я размотал полотенце и пошевелил пальцами. Жгло по-прежнему. Стакан из такси стоял в прихожей на тумбочке, рёбра на боку блестели под лампой, я видел его через открытую дверь. Я поставил ноги на перекладину стула, чтобы не касались пола, и стал ждать, когда жена вернётся.