Ночной кофе (СИ), стр. 15

— Маршрут к реке, на безлюдный мост, в два часа ночи, в полном одиночестве и в таком состоянии… И мы оба сейчас прекрасно понимаем, для какой именно цели.

Я мог потребовать ехать по адресу, напомнить ему, что заказывал машину. И он лишь водитель. Раньше умел сказать так, чтобы от меня отстали, и сейчас эти слова были готовы. Только рот не открывался. Я посмотрел на дверь, потом обратно на водителя. Он ждал, не заставляя отвечать.

Отвернувшись, я попробовал кофе. Он обжёг язык. Я подождал и сделал второй глоток, хотя пить такое дома не стал бы. Настя называла меня придирой: в гостях я всегда выбирал чай, если хозяева доставали банку растворимого. Дочь считала это невежливым. Я объяснял, что никого не обижаю, просто люблю другой. Она закатывала глаза, очень похоже на мать.

Я зажмурился. В машине гудела печка. Водитель позволил мне помолчать ещё, и от этого стало хуже: я уже не мог злиться на него за разговоры. Он сидел со мной среди ночи у киоска. Я даже не представился.

— У меня дочь, — сказал я, глядя на крышку стакана.

Надо было объяснить ему, почему я до сих пор не вернулся домой.

— Ей двенадцать лет. Она вообще ничего не знает. Ни про арбитражный суд, ни про арестованные счета, ни про долги перед поставщиками. Ребёнок думает, что у её папы всё замечательно, что мы просто временно экономим.

Я говорил и уже понимал, что вру. Настя предлагала отказаться от Казани, когда я ещё собирался искать деньги. Потом села возле меня со своими сбережениями, стала объяснять, что на заводе нужнее. Конверт лежал у меня на колене. Я держал деньги, которые мы сами давали ей на дни рождения, и не знал, куда деть глаза.

Ей пришлось спросить про Казань первой. Я долго выбирал слова, а она уже всё поняла. Убрала конверт, когда я попросил. Я смотрел ей в спину и радовался, что справился с разговором. Теперь хотелось вернуться в ту комнату и хотя бы спросить, как она себя чувствует.

— Вот и не лишайте её единственного отца, — сказал водитель. — Если вы сегодня сделаете шаг с парапета, она потом всю свою жизнь себе этого не простит. Слышите? Винить она будет не вас, а себя.

Я резко поднял голову. За что ей себя винить? Дима ко мне каждый день заходил, я ему верил. Настя в это время училась и каталась. Она вообще никому ничего не должна.

Хотел возразить, но он смотрел прямо на меня, и я не успел подобрать слова.

— Она будет изводить себя мыслями, что не уберегла. Что оказалась слепой. Что не заметила вашего отчаяния. Представьте эту картину: ребёнок утром завтракает, собирает рюкзак, уходит в школу, а вечером возвращается в пустую квартиру и узнаёт, что её мир навсегда закончился. И закончился он по вашей трусости.

У Насти каникулы. Она никуда утром не уйдёт. Захотелось поправить его немедленно: откуда он знает нашу жизнь? Настя будет дома. Ольга позовёт её завтракать, дочь выйдет на кухню и спросит, где я.

Я представил, как жена ответит, и отвёл глаза.

Она ведь тоже пока ничего не знает. Думает, мы с Игорем не договорились, я выпил и сижу где-нибудь, не хочу показываться ей. Может, сердится, может, уже собралась ехать за мной. Я сам написал, что ещё в гостинице. Можно позвонить, она поднимет трубку. Скажет: «Ну наконец-то». Я почти услышал, как у неё изменится голос, когда убедится, что это я.

А утром этот звонок придётся сделать кому-то другому.

В кармане мешал телефон. Там была Настина улыбка под моим сообщением: «Получилось. Дома ещё покажешь». Дочь вернулась, долго возилась с коньками. Мне надо было подняться с кухни и пройти несколько шагов.

Она сохранит запись. Возможно, станет вспоминать, звала ли меня в тот вечер, достаточно ли громко. Я не хотел, чтобы она вообще думала об этом. После тренировки Настя успевала спросить, дошёл ли я до завода. Я ответил, что давно работаю, а сам грел ноги у батареи, злился на тонкие ботинки. Даже не подумал, что она за меня волнуется.

У меня свело живот, я согнулся над стаканом. Вдох получался коротким, следующий застревал где-то в груди. Я пытался остановить это, выпрямить спину, но плечи дёргались сами. Перед лицом были мои брюки. Утром Ольга гладила их, пока я сидел в ванной и ждал, когда перестанет мутить.

Я закрыл лицо свободной ладонью. Звука почти не было. Это пугало ещё сильнее: я не мог вдохнуть нормально, выговорить хоть что-нибудь. Стакан шуршал у меня в пальцах, когда меня снова сводило.

Водитель не трогал меня, руки лежали у него на коленях. Я ждал, когда ему надоест. Мне самому бывало неловко рядом с плачущим человеком, хотелось поскорее его успокоить, что-нибудь посоветовать. Здесь я мог сидеть и не поднимать голову.

Про Ольгу я думал весь день. Как рассказать ей про деньги, что отвечать насчёт Димы. Ни разу не вспомнил, как она устала. Перед уходом я её обнял, она задержалась возле меня, хотя торопилась на кухню. Просила позвонить.

Теперь мне хотелось сесть рядом с ней. Можно было ничего не объяснять первые несколько секунд, просто коснуться её руки. Потом всё равно придётся рассказать. Она будет спрашивать, я буду отвечать. Если начнёт сердиться, пусть. Я знал, что она умеет сердиться, мы столько лет вместе. Почему-то именно сейчас это перестало казаться невыносимым.

Минут пять я просидел, не поднимая лица. Потом упёрся ногами в пол, попытался разогнуться. Ещё несколько раз дёрнуло, и наконец удалось вдохнуть глубже.

Провёл ладонью по щекам. Кольцо задело скулу. Я посмотрел на руку, на красные пятна от кофе. Теперь чувствовал, как кожу жжёт под манжетой. Захотелось поскорее оказаться в квартире, подставить пальцы под кран. Ольга сразу спросит, где обварился. Сказать ей про кофе будет проще, с этого можно начать.

Водитель ждал. Я не знал, верит ли он, что всё теперь обойдётся. Сам я не верил. Игорь никуда не денется, завтра придётся идти в суд. Только домой я ещё мог вернуться. Жену не требовалось для этого убеждать или уговаривать, у меня были ключи. И она меня ждала.

— Домой, — сказал я. — Везите меня домой, пожалуйста.

Назвал улицу и номер дома. Он кивнул, потянулся к рычагу. Машина тронулась, я положил затылок на подголовник. На повороте придержал стакан второй рукой за край, чтобы больше не пролить.

До дома мы ехали молча. Я узнавал повороты и каждый раз проверял, туда ли свернули. Хотелось, чтобы водитель поторопился. Несколько минут назад я позволил ему ехать любым путём, теперь следил за каждым светофором. На жёлтом он снизил скорость, посмотрел по сторонам. Я стиснул зубы и дождался, пока снова тронется.

Я хотел достать телефон, но тогда пришлось бы услышать Ольгу раньше, чем увижу. Снова пообещать скорое возвращение. Лучше войду и разбужу. Пусть увидит, что я уже дома.

Рубашка прилипла к пояснице, мне стало холодно. Я допил оставшийся кофе. Водитель не спрашивал, как я теперь себя чувствую, и я был ему за это благодарен. Всё равно не сумел бы ответить.

Когда въехали во двор, я сразу увидел наш подъезд. Посмотрел на третий этаж: в кухне света не было. Ольга могла лечь, не дождавшись. Или сидела в темноте, чтобы не разбудить дочь. Я наклонился вперёд, пытаясь разглядеть окно, хотя машину уже остановили.

Дверь открылась туго. Я поставил ногу на снег, выбрался наружу и задержался, опираясь на дверцу. Воздух был холодный, я наконец почувствовал, что мне очень холодно. Водитель повернулся ко мне.

— Сколько с меня?

Рука потянулась во внутренний карман, нащупала кошелёк, но он ответил:

— Нисколько. Считайте, что это комплимент от нашей службы такси. Эксклюзивная промо-акция «Ночной кофе».

Я стоял и смотрел на его лицо. Нос чуть кривой, слегка уставший, серо-голубые глаза, которые он щурил — создалось впечатление, что у него очень болит голова и ему тяжело смотреть. Он мог бы отвезти по адресу и взять деньги. Я ничего другого у него не просил. Теперь надо было что-то сказать, и я растерялся.

Он не улыбался. Я старался рассмотреть его получше. Голос помнил: с хрипотцой, особенно когда говорил про дочь. Хотелось убедиться, что узнаю его, если ещё раз встречу.