Призрачный амбар (ЛП), стр. 82
— Вы можете подсказать, как использовать это в разговоре, который я позволю убийце подслушать?
— Нет. — Она ответила так резко, что отказ прозвучал почти как выговор. — Но кое-что о ненависти мне известно. Я много её повидала за те годы, когда служила капелланом в исправительном учреждении. Кстати, называть тюрьму «исправительным учреждением» — всё равно что именовать электрический стул разновидностью электрошоковой терапии.
Гурни с горечью сознавал, что в тюрьмах почти никого не «исправляют», зато многое делают только хуже. Люди, попадавшие туда мелкими правонарушителями, выходили закоренелыми преступниками. Поразительно большую долю заключённых составляли люди с психическими заболеваниями. Практически никто из них не получал лечения. А реальная власть в тюрьмах часто принадлежала не начальникам или надзирателям, а жестоким бандам, которые якобы находились под их контролем.
Молли продолжила: — Я расскажу вам, что знаю о ненависти. Она рождается, когда человек лишается своего места в мире или в представлении окружающих о нём. Это может произойти из-за отвержения, исключения из круга своих, неуважения. Последняя обида может показаться пустяком, пока не подсчитаешь, сколько убийств она порождает, сколько чудовищ создаёт. Чудовищ, которые больше всего на свете мечтают поквитаться со своими мучителями. Чудовищ, жаждущих упоения, которое, как им кажется, принесёт месть.
— Упоение, — повторил Гурни. — Это слово напомнило мне героя Джеймса Кэгни, который стоит на вершине огромного газового резервуара и кричит: «Я сделал это, мама! Я на вершине мира!»
Губы Молли тронула мимолётная печальная улыбка. — Насколько я помню, резервуар взрывается, психопата разрывает на куски, а силы добра торжествуют. К сожалению, в жизни столкновения с психопатами редко заканчиваются так гладко.
ГЛАВА 63
В жизни столкновения с психопатами редко заканчиваются так гладко.
Ночью, ближе к рассвету, Гурни лежал без сна в своей постели в «Трёхцветном коте» и не мог не признать справедливости слов Молли.
Человек, за которым он охотился, организовал три безупречных похищения и, если самоубийство Ранзака было инсценировкой, пять убийств, не оставив ни единой зацепки, которая позволила бы установить его личность. И даже если Молли права насчёт ненависти как движущей силы, её объяснение причин этой ненависти было слишком общим, чтобы указать на кого-то конкретного.
У Гурни были веские основания сомневаться в поспешном заключении местной полиции, будто Ранзак совершил убийства, а потом покончил с собой. Но он вынужден был признать: доказательств, указывающих на кого-то другого, тоже не было. Если убийцей был не Ранзак, значит, это был либо гений, либо призрак.
Вызывать на поединок умного, дотошного и безжалостного убийцу казалось безумием. А то, что Гурни узнал на ужине в пожарной части о связи Агаты Столц с лагерем и Харлана Стоуна с Оливией Ранзак, лишь добавляло путаницы.
Незадолго до рассвета он провалился в тревожный сон, где ему явился Фрэнки Даласио с крысиной физиономией и снова и снова в размеренном ритме повторялась фраза, как это бывает в кошмарах и лихорадочном бреду: «Вверх ногами и задом наперёд, вверх ногами и задом наперёд, вверх ногами и задом наперёд…»
Во сне этот рефрен казался глубокой истиной, ответом на все вопросы. Но наяву, когда в окно лился солнечный свет, в воздухе пахло свежим кофе, а он снова мыслил логично, слова скорее озадачивали его, чем что-либо объясняли.
И всё-таки…
Можно в качестве мысленного упражнения на минуту предположить, что всё, что произошло в Гладстоне, было полной противоположностью тому, чем казалось. На первый взгляд — фантастическая мысль, но некоторые примеры делали её правдоподобной. «Самоубийство» Ранзака почти наверняка было убийством. Если так, значит, следы ДНК и отпечатки пальцев, связывавшие его с убийствами, тела жертв которых обнаружили в гробах на территории лагеря, были подброшены.
Допустим, подумал Гурни, что все попытки, которые на первый взгляд должны были отпугнуть его от расследования, включая нападение на альпаку, на самом деле преследовали другую цель. Допустим, кто-то знал, что они лишь укрепят его решимость. Но в этом, похоже, вовсе не было смысла. Альпаку наверняка зарезал убийца, однако с какой стати ему хотелось, чтобы Гурни взялся за дело ещё упорнее?
Допустим, настойчивые заявления Оливии, что её мужа убили, и попытка нанять Гурни, чтобы он это доказал, были не более чем дерзким блефом, призванным скрыть, что она сама убила мужа — или уговорила Харлана Стоуна сделать это?
Допустим, жуткие подробности убийств с гробами, вызывавшие в воображении образ патологического садиста, лишь отвлекали внимание от более прагматичного мотива?
А что, если, вопреки всем прежним предположениям, три женщины были вовсе не невинными жертвами, а виновными, которых настиг справедливый мститель?
Перебирая всё, в чём он мог ошибаться, включая основополагающее предположение, что все события связаны между собой, а не представляют собой случайное совпадение нескольких независимых преступлений, Гурни понял, что по-прежнему зажат между молотом и наковальней. Но бездействовать он не мог: это означало бы молчаливо поддержать официальный вердикт, который с каждым днём всё прочнее закреплялся бы в общественном сознании.
Значит, нужно что-то предпринять. И чем скорее, тем лучше.
Он позавтракал овсянкой с изюмом и выпил большую кружку самого крепкого кофе Клейборна, надеясь, что кофеин даст его мозгу столь необходимую встряску.
Встряска действительно последовала, но вовсе не от кофе. Когда он доедал овсянку, из вестибюля донеслись приглушённые голоса. Люди разговаривали так, будто спорили о чём-то. Через несколько мгновений в столовую вошёл Клейборн, а следом за ним — полноватые мужчина и женщина средних лет.
Клейборн выглядел смущённым и держался заметно в стороне от своих спутников.
— Дэйв, хочу познакомить тебя с Эллой Траутман, владелицей ресторана в посёлке, и Деллом Стокманом, владельцем мотеля «Счастливые часы» и поля для мини-гольфа «Семь гномов». Мы с Эллой и Деллом состоим в Ассоциации владельцев предприятий Гладстона.
Гурни вежливо, но без особого выражения улыбнулся.
— Понимаешь, Дэйв, дело в том, что ассоциация попросила нас… встретиться с тобой и обсудить ситуацию… ситуацию вокруг дела Ранзака.
— Ситуацию?
— Твои высказывания… то, как люди поняли твои слова.
— Мои слова?
— В интервью Джорджу Страму.
Элла Траутман, у которой от нетерпения подёргивалось мясистое лицо, вмешалась: — Вы сделали очень вредное заявление: будто законно вынесенное заключение о том, что Дон Ранзак совершил убийства и покончил с собой, ни на чём не основано. Тем самым вы намекаете, что это заключение — результат коррупции.
Она уставилась на него, словно вызывая его на спор.
Он спокойно ответил: — Доказательств для такого заключения было недостаточно.
Она хлопнула ладонью по столу. — Кто, чёрт возьми, назначил вас судьёй, чтобы оценивать доказательства?
Клейборн незаметно отодвинулся ещё на несколько сантиметров.
Гурни пожал плечами. — Такое у меня хобби на пенсии. Но скажите, помимо того, что вы жена начальника полиции, почему вам так важно защищать это заключение?
Лицо женщины покраснело. — Меня волнует благополучие Гладстона, на которое вам, судя по всему, совершенно наплевать!
Делл Стокман поднял руку, неопределённым жестом призывая к спокойствию.
— Понимаете, мистер Гурни, народ уже начал возвращаться к нормальной жизни. Убийства и всякие ужасы наконец стали исчезать из новостей. Казалось, всё идёт к тому, что эта история останется позади вместе с хаосом и неопределённостью. А тут вы бросаете бомбу: заявляете, что доказательств вины Ранзака нет.
— Недостаточно доказательств.
— Я вот о чём, Дэйв: далеко не все расслышали ваши слова именно в том смысле, который вы в них вкладывали. Большинство решило, что Дона Ранзака сделали козлом отпущения, что всем нам лгут, а по нашему маленькому городку до сих пор разгуливает убийца-психопат. Местные боятся выходить из дому, а приезжие — приезжать к нам. По собственному опыту могу сказать: никто не играет в мини-гольф, хотя погода прекрасная, и никто не приходит отведать превосходное жаркое Эллы. Вы нагнали на людей страху.