Призрачный амбар (ЛП), стр. 81

— А мне казалось, картошкой занимался Ральф.

Подала голос ещё одна женщина: — У Ральфа двойная грыжа. Старый дурак и после первой грыжи пытался таскать камни к той стене у амбара.

Мужчина через два места от Гурни мрачно заметил: — Некоторую работу всё равно надо делать.

Женщина огрызнулась: — Да никуда бы эта чёртова стена не делась.

Раздражённые голоса смолкли, и наступившую тишину нарушил кто-то с дальнего конца стола: — А Тайсона никто не видел?

Кто-то посередине ответил: — Не впервой ему исчезать. Может, опять гостит в местной кутузке — как после того безобразия у «Трёхцветного кота».

Мужчина через два стула от Гурни сказал: — Гладстон теперь совсем другой.

За столом закивали, согласно загудели и стали поддакивать.

— Всё началось после одиннадцатого сентября.

— Понаехали из города.

— Большие деньги. Огромные дома. Как те страшилища в районе Харпер-Хилл.

— И люди теперь другие.

— Машины навороченные. И идеи новомодные.

— Денег больше, чем ума.

— Всё дело в отношении. У Дона Ранзака тоже были деньги. Но он в Гладстоне родился и вырос.

Упоминание Ранзака вызвало несколько одобрительных возгласов и несколько совсем иных.

Возникшую паузу нарушил мужчина с другого конца стола: — Так что скажете? Самоубийство? Или что-то другое?

— Сначала нам говорят одно, потом совсем другое.

— Не верится мне. Не такой он был человек.

— В каждом есть что-то, чего никто не знает. Помните Кайли Дженнингс?

— Господи, Картер, давай не будем об этом. Не за ужином.

— Я только хочу сказать: когда женщина, которую ты знаешь всю жизнь, в свой шестидесятый день рождения объявляет, что на самом деле она мужчина, что, скажите на милость, ты вообще можешь знать о людях?

За столом вновь воцарилось молчание. Его нарушил мужчина через два места от Гурни.

— Нынче преступность не та, что в нашем детстве. Тогда разве что окно иногда разобьют. Да пару розыгрышей устроят.

Женщина, сидевшая дальше по столу, впервые вступила в разговор: — Тогда всё было ясно. Если что-то случалось, мы об этом знали.

Сидевшая напротив неё женщина энергично закивала: — Франсин попала в самую точку. У нас в городе массовые убийства, а ясности никакой. Сегодня одно, завтра другое.

Послышался ещё один голос: — Кому теперь верить? Да почти никому. Знаете, кого мне не хватает? Флойда Парра.

За столом откликнулись сразу несколько человек:

— Хороший был человек.

— А теперь его место занимает этот парнишка Уилмот.

— Но он же подал в отставку, разве нет?

— Вступит в силу, как только совет решит, кем его заменить.

— Вот вам и пример. Что совет собирается делать? Никакой ясности.

— А я голосовал за Дона Ранзака, несмотря на всю эту историю с самоубийством. А в убийствах, я уверен, Дон не участвовал.

— Друзья, давайте не нарушать наши правила. Никакой политики. Я прав?

— Я всего лишь сказал, за кого голосовал.

Кто-то за столом, кого Гурни не видел, с очевидным намерением сменить тему вмешался: — Тут Диксон спрашивал про Тайсона, а я вот подумал, что сейчас с Харланом Стоуном. Слышал, у Оливии там, на озере, новые охранники. Никто не знает, как у Харлана дела?

Женщина за соседним столом развернулась на стуле. Она заговорила нарочито многозначительным тоном: — Ходят слухи, что Харлан пошёл на повышение.

— Повышение? На какую должность?

— Ну, это Оливии знать, а нам остаётся только гадать.

— Оливия и Харлан? Вот это да!

— Всего лишь слух, — добавила женщина тоном, не оставлявшим сомнений, что она думает иначе.

Гурни увидел, как Молли Парр подошла к кафедре в передней части зала. На стене висел сине-золотой транспарант с надписью «Молитва о мире», выведенной рукописными буквами.

Она сняла фартук. В клетчатой фланелевой рубашке и джинсах она скорее походила на работницу фермы, чем на священнослужителя или психотерапевта. Её тёплый взгляд переходил от одного стола к другому.

— Как я рада всех вас видеть, — сказала она. — Мы собрались, чтобы вкусно поесть, побыть среди добрых друзей и помолиться о мире. О мире во всём мире, в нашей общине, в наших семьях, в наших сердцах. Мы молимся молча, каждый своими словами, каждый своему Богу. Одни, возможно, верят, что Бог слышит наши молитвы, другие — нет. Но каждый из нас слышит собственную молитву. И каждый может жить, следуя своей молитве о мире. Мы можем жить, руководствуясь представлением о мире, о котором молимся.

Она помолчала, склонив голову, и спросила: — Как вы думаете, что лучше всего помогает приблизить мир, о котором мы молимся?

Гурни понял, что слушатели привыкли к таким вопросам: несколько человек ответили сразу.

— Соблюдать заповеди.

— Следовать золотому правилу.

— Доброта.

Парр с улыбкой кивнула. — Доброта. Моему нехитрому уму это понятно. Я могу представить себя доброй к другим. А вот вопрос посложнее. Какое качество должно быть у человека, чтобы ему хотелось делать добро другим?

И снова ответы последовали без дополнительных уговоров.

— Интерес к жизни других людей.

— Щедрость.

— Вера в то, что все мы связаны друг с другом.

Парр кивнула, улыбаясь. — Всё хорошие ответы. И между ними есть нечто общее. Сострадание. Теперь последний вопрос. Что противоположно состраданию?

На этот раз отвечали не так быстро.

— Холодность.

— Алчность.

— Зло.

Глаза Парр загорелись. — Да. Зло. Враг всего, что нас связывает. Наркотик зла — власть. Зло стремится подчинять. Зло жаждет мести. Зло пожирает душу.

Она говорила с такой сдержанной силой, что никто не шевельнулся и не издал ни звука.

— Молитесь о мире. Молитесь о сострадании.

Её слова усмирили собравшихся. Больше Гурни не слышал разговоров о вражде в Гладстоне. Когда все доели клубничное пирожное, гости понемногу потянулись к стоянке, обмениваясь смущёнными улыбками и тихими пожеланиями спокойной ночи. Молли жестом пригласила Гурни к одному из опустевших столов, и они сели друг напротив друга.

— Я обдумала ситуацию, которую вы описали по телефону, и варианты действий, которые вы рассматриваете, — сказала она.

По её лицу ничего нельзя было прочесть, а в голосе не слышалось эмоций. И всё же в этой внешней беспристрастности ему почудился оттенок неодобрения.

— Я понимаю, что мой план мало похож на стремление к миру, — сказал он. — Но зачастую единственный способ избавиться от мины — взорвать её.

— Вы спрашиваете у меня совета, какую уловку лучше придумать, чтобы заставить убийцу попытаться вас убить?

— Чтобы вынудить его обнаружить себя, и тогда я смогу его обезвредить.

— Как вы думаете, чего он хочет?

— Полагаю, выйти сухим из воды после всего, что сделал.

— А что именно он сделал?

Прежде чем Гурни успел начать перечислять преступления, она добавила: — Я имею в виду, чего он пытается добиться?

— Я слишком мало знаю, чтобы ответить. Я даже не знаю, кто преступник — он, она или они. Не знаю, все ли жертвы были одинаково важны для убийцы или некоторые понадобились лишь для отвода глаз. Не знаю, были ли три женщины главными жертвами, а Ранзак — козлом отпущения, или главной целью был Ранзак, а женщин пришлось сначала устранить по неизвестным причинам. Мне кажется, что Агату Столц убили, чтобы скрыть личность покупателя гроба, но даже в этом не уверен. Вполне возможно, у неё была какая-то другая связь с Ранзаком, или с тремя женщинами, или с убийцей.

— Не знаю, имеет ли это какое-то значение, — сказала Молли, — но Агата работала в лагере.

— Кем?

— Кажется, поваром.

— Интересно.

— Я бы не стала придавать этому слишком большое значение. Половина жителей Гладстона так или иначе была связана с лагерем.

— И всё-таки…

— Вы можете многого не знать об убийствах, но в одном можете быть уверены. Ненависть, которая за ними стояла, была необычайно сильной. По-настоящему пугающей. — Молли скрестила руки на груди, словно от самой темы ей вдруг стало холодно.