Призрачный амбар (ЛП), стр. 5

— Свобода слова — великое дело! Думаю, сегодня мы вдоволь ею воспользуемся. Это Америка, и мы любим говорить то, что думаем. На этом и держится наша страна!

Гурни стоял достаточно близко к зеленоволосой девушке, чтобы расслышать её ворчание — Для этого мерзавца вся Америка сводится к тому, чтобы продавать свою газетёнку для безмозглых.

— Итак, договоримся о порядке, — продолжил Страм. — Никаких сложных правил, лишь немного организации, чтобы каждый мог высказаться. Каждому кандидату даётся до десяти минут, чтобы объяснить, почему именно он должен возглавить наш город, и рассказать, что, по его мнению, стоит на кону на этих выборах. После выступлений обоих кандидатов слово получат все желающие: можно будет задавать вопросы и выступать с замечаниями. Полагаю, многие захотят высказаться. Не стесняйтесь.

По залу прокатился ропот — в одних голосах слышалось возбуждение, в других тревога.

— Ну что ж. — Страм потёр ладони. — Начнём представление. Порядок выступлений мы уже определили, подбросив монетку. Сначала Дон Ранзак, затем Стюарт Уилмот. Пусть лучший завоюет сердца и умы жителей Гладстона! Дон, трибуна ваша!

Страм спустился с помоста и пожал руку мужчине, который тут же легко взбежал наверх, сияя отработанной улыбкой политика. Справа раздались аплодисменты.

— Говори как есть, Дон! — крикнул кто-то хриплым голосом.

Другой голос, с лёгкой пьяной развязностью, добавил:

— Покажи им, Донни! Разделай под орех!

Ранзак улыбнулся ещё шире.

— За этим я и пришёл. — Он раскинул руки, словно намеревался обнять весь зал. — Я Дон Ранзак, и ни в каком другом месте мне сейчас не хотелось бы находиться так сильно, как здесь.

В его густом баритоне слышалась лёгкая деревенская грубоватость, благодаря которой вызывающе дорогие золотые часы выглядели не знаком принадлежности к элите, а заслуженной наградой местного парня, добившегося успеха. Фигурой он напоминал бывшего спортсмена университетской команды, лишь немного располневшего с возрастом. На взгляд Гурни, ему было около тридцати пяти. Волосы песочного цвета были причёсаны ровно настолько, чтобы не казаться растрёпанными. Широкая зубастая улыбка никак не сочеталась с холодным взглядом.

— Здесь моё место, — повторил Ранзак. — Знаете почему? Потому что я люблю Гладстон. Люблю в нём всё. Всё, кроме его умирающей экономики. И этот упадок — лишь симптом того кошмара, в который погрузилась вся наша страна!

— Верно говоришь! — крикнул кто-то из мужчин.

Ранзак мрачно кивнул.

— Когда-то в нашем городе порядочный американец мог честным трудом обеспечить себе достойную жизнь. Но потом всё изменилось. Наши рабочие места отправились в Китай. Взлетели цены на бензин, появились новые налоги и всевозможные государственные ограничения, превратившие бизнес и фермерскую жизнь в сплошной кошмар. А вдобавок к этому у нас завелись экологические безумцы, у которых одна цель в жизни: остановить любой прогресс!

Одобрительные крики с одной стороны прохода заглушили недовольное бормотание с другой.

— Но я пришёл не жаловаться. Я не уехал из большого города — из этой выгребной ямы преступности и всевозможных болезней на юге штата — и не вернулся домой ради жалоб. Я вернулся, чтобы всё изменить. Чтобы принести Гладстону самые большие и самые добрые перемены за всю его историю. У меня есть план: сделать наш город не просто таким процветающим, каким он был прежде, а самым процветающим во всём штате, настоящим маяком для всей страны. — Голос Ранзака становился всё громче, отчётливее и жёстче. — И поверьте мне, нашей богом забытой, безбожной, ослабленной, деморализованной, погрязшей в неурядицах стране такой маяк отчаянно нужен! С вашей поддержкой им станет Гладстон!

Аплодировали громко и долго, но только на одной стороне зала. Дождавшись тишины, Ранзак продолжил уже более деловым тоном.

— С подробным планом развития можно ознакомиться на нашем сайте «Гладстон завтра». Там показано, как красота наших окрестностей может превратиться в мощный двигатель экономики, который принесёт пользу каждому присутствующему. Двигатель, который обеспечит строительный бум, высокооплачиваемые рабочие места, возможности для множества небольших предприятий, туризм, загородные гостиницы — всего не перечислить!

— Но чтобы всё это осуществить, нам нужно, чтобы городской совет принимал правильные решения. Именно поэтому я баллотируюсь на пост главы Гладстона. День предстоящих выборов может стать важнейшим днём в истории нашего города. Он определит наше будущее. Ваш голос решит, превратится ли Гладстон в маяк энергии, оптимизма и прогресса… или продолжит вязнуть в параличе бездействия и вечного отрицания, которые олицетворяет мой противник. Это отрицание ненавидит прогресс, ненавидит честолюбие, ненавидит бизнес, ненавидит успех, ненавидит нашу страну! Я знаю вас, друзья, и знаю, что вы поступите правильно — ради Гладстона, ради ваших детей, ради Америки!

Отойдя от трибуны, он принял бурные аплодисменты половины зала пристальным взглядом и довольной улыбкой, а затем поднял руку в приветственном жесте, который неприятно напомнил Гурни нацистское приветствие.

Стоило Ранзаку сойти с помоста, как Джордж Страм поднялся и обратился к публике — Ничего себе, какое бодрое начало! Не представляю, что другой кандидат может противопоставить только что услышанному, но сейчас узнаем. Стюарт Уилмот, вам слово.

Уилмот занял место за трибуной, медленно покачивая головой. На нём была та же одежда, что и утром, когда он заходил к Гурни, только без пуховика.

Он театрально вздохнул.

— Столько лжи, что даже не знаешь, с чего начать. Мистер Ранзак… — Он скривился, словно произнёс название едкого химиката. — Мистер Ранзак очень любит слово «прогресс». Но это всего лишь красивый ярлык, которым он прикрывает совершенно другое. Его так называемый прогресс — не что иное, как неуёмная погоня за пошлой мишурой ради собственного величия. Для мистера Ранзака «прогресс» — это поменять дом за пять миллионов на дом за двадцать пять миллионов, часы за пять тысяч — на часы за двадцать пять. В его представлении прогресс означает лишь одно: нагромоздить вокруг себя ещё больше блестящего хлама. Взять хотя бы эту нелепую машину за миллион долларов.

По залу, точно порывы ветра, прокатывался то одобрительный, то враждебный ропот.

Когда он утих, Уилмот продолжил:

— Но в его прогрессе и амбициях есть нечто куда более важное. Если бы всё сводилось к дурному вкусу и жалкой алчности, я мог бы посмеяться и пройти мимо. Однако последствия его непродуманных планов придётся расхлёбывать всем нам. Если бы сам сатана явился в наш город, он не смог бы придумать более дьявольского способа уничтожить всё чистое, прекрасное и дарованное нам Богом. Вместо фантазий о высоких зарплатах мы получим отравленную воду. Вместо сказок о туристическом буме — грязный воздух, нескончаемый шум и дорожный кошмар. Вместо грёз о новых рабочих местах — загрязнение, уродство и исчезновение как минимум дюжины редких видов, жизнь которых зависит от хрупкой экосистемы наших замечательных окрестностей.

Враждебность в зале уже жила собственной жизнью. Голос Уилмота сорвался на надрывный крик, пытаясь перекрыть шумные перепалки двух лагерей.

— И ради чего? — выкрикнул Уилмот. — Чтобы у Донни Ранзака счёт в банке стал ещё толще? Чтобы он купил ещё одни безвкусные золотые часы? Ещё одну вызывающе роскошную машину? Ещё один чудовищный особняк? Ради всего святого, не позволяйте ему украсть красоту, которая принадлежит каждому из вас, только ради утоления своей мерзкой жадности! Не отдавайте ему такую власть своим голосом. Потому что если он её получит, всё, что нам дорого, сгорит в дыму того, что дьявол выдаёт за прогресс! Я не бросаюсь словом «дьявол». Ужасная правда в том, что Ранзак нажил свои миллионы, причиняя страдания слабым, беспомощным и беззащитным. Он разбогател, превратив дома престарелых и детские центры дневного ухода в опасные, недоукомплектованные и лишённые средств филиалы ада. Он подвергал опасности жизни невинных детей и приближал смерть стариков — несчастных и напуганных, — лишь бы набить карманы! Этому человеку нельзя доверять. Его нужно презирать!