Призрачный амбар (ЛП), стр. 26

ДЕБАТЫ ПЕРЕРОСЛИ В НАСИЛИЕ

Гурни представился, объяснил, откуда знает Стюарта Уилмота, и попросил встречи с Джорджем Страмом. Секретарша взяла трубку, передала кому-то его имя и просьбу, на удивление быстро получила ответ и направила гостя в угловой кабинет на втором этаже.

Кабинет оказался просторным многофункциональным помещением, где повторялось соединение противоположностей, заданное внизу. Стол хозяина, переговорный стол и журнальный столик из прозрачного люсита, стоявший между двумя креслами из хромированного металла и кожи, мирно уживались с громоздким сооружением, которое Гурни принял за старинный промышленный ткацкий станок. Станок возвышался на подиуме, обозначавшем его положение произведения искусства.

Обогнув письменный стол с улыбкой торговца, Джордж Страм протянул руку. — Добро пожаловать в Гладстон, мистер Гурни. Или предпочитаете, чтобы вас называли детективом Гурни?

На нём были такие же неприметная белая рубашка и тёмные брюки, как на собрании в ратуше. Поседевшие волосы и ничем не примечательные черты лица дополняли образ беспристрастного человека.

Гурни улыбнулся. — Можно просто Дэйв.

Страм улыбнулся шире, но глаза его не улыбались. — Чем могу помочь, Дэйв?

— Собрание, которое вы вели на днях вечером, стало для меня повторным знакомством с Гладстоном. Я надеялся, что вы поможете понять, из-за чего поднялся весь этот шум.

— На такой вопрос ответить легко. Речь шла о надеждах и мечтах. О сердцах и умах. О политике, которую чувствуешь нутром. Знаете, каким одним словом всё это назвать? Америка!

Гурни ответил ему такой же улыбкой. — Вы забыли паранойю, всякую хрень и перцовый баллончик.

— Можете и их добавить. Симптомы конфликта. Часть настоящей жизни в Соединённых Штатах. По вашему лицу вижу, что вы этого не одобряете.

— А вы одобряете то, чем закончились дебаты?

— Они завершились почти идеально.

— Идеальное нападение, идеальные угрозы, идеальная брань, идеальный хаос?

Страм указал на кресла. — Присаживайтесь, Дэйв. Эта тема мне особенно близка.

Они сели друг напротив друга по разные стороны люситового журнального столика.

— Дело вот в чём, — заговорил Страм с нарочитой доверительностью опытного продавца. — Это мероприятие было специально устроено так, чтобы вызвать столкновение. In bello, veritas. На войне — истина. А посередине — только липкое рукопожатие притворного согласия. Дайте мне звон скрещённых мечей, схватку не на жизнь, а на смерть. Если политика — не кровавый спорт, то она всего лишь ведро тепловатой слюны.

— Значит, вы считаете поляризацию благом?

— Безусловно! Поляризация обостряет конфликт, а острый конфликт — горнило истины. Натягивайте тетивы туже и пускайте стрелы!

— А если все эти стрелы — всего лишь ложь, сражающаяся с другой ложью?

— Тогда пусть победит самая убедительная ложь! Такова реальность, друг мой. Можете принять её или отрицать. Но суть проста: In bello, veritas. И высшая veritas — выживание сильнейшего. А теперь прошу меня извинить: надо писать заголовки, распалять сердца, жечь амбары и подстрекать к беспорядкам. — Он ухмыльнулся с видом плохого парня.

— И продавать газеты?

— И продавать газеты! Ещё как!

Оба встали. Гурни направился к двери, но остановился.

— И последний вопрос. Я слышал, что полиция Гладстона решила не считать стрельбу в «Падшем ангеле» попыткой убить Уилмота. Всего лишь досадный случай вандализма. Что скажете?

— Скажу, что из этого выйдет чертовски хороший заголовок. Одни будут в восторге, другие возненавидят. Любовь и ненависть. На них мир держится. Прощайте, детектив Дэйв, и удачи вам. — Его ухмылка сделалась жёстче и потеряла весёлость. — Если задержитесь в Гладстоне, удача вам точно понадобится.

Когда Гурни вышел из здания, сверкнула молния, раскатился гром и обещанный ливень разошёлся не на шутку.

ГЛАВА 20

Дождь так хлестал по лобовому стеклу, что ехать было бы трудно. Гурни остался в «Аутбеке», пережидая грозу и думая о Джордже Страме.

Любовь Страма к скандалам казалась почти безумной, но Гурни понимал: необычно лишь то, насколько открыто тот в ней признавался. Страм был далеко не единственным владельцем СМИ, который наживался на тёмных чувствах людей. Зная, что кулачная драка привлекает больше зрителей, чем дружеское рукопожатие, многие так называемые новостные издания сознательно разжигали вражду. А если ради этого приходилось подливать масла в огонь — что ж, пусть.

По мнению Гурни, разжигание ненависти ради прибыли было одной из главных сил, разрушающих общество. Он с горечью сознавал и то, что никак не может повлиять на это явление. Как часто бывало в минуты досады, он заставил себя переключиться на задачи, которые хотя бы поддавались решению.

Первой на ум пришла простая проблема, которую можно было решить немедленно. Он проголодался, а через дорогу виднелось небольшое кафе. На вывеске в окне значилось: «Домашняя кухня Эллы». Дождь уже настолько ослаб, что Гурни сумел добежать от машины до дверей кафе, почти не промокнув.

Это было заведение из тех, где одни и те же местные жители регулярно собираются за одними и теми же привычными блюдами. В отличие от городских ресторанов, где люди стараются говорить так, чтобы их слышали только за своим столом, у Эллы беседовали открыто, порой весьма шумно, перебрасываясь репликами через весь зал. Гурни вошёл как раз посреди такого разговора, который, судя по всему, завязался из-за грозы.

Он устроился за маленьким столиком у переднего окна, взял заляпанное подливкой меню и, выбирая между тушёной говядиной и бифштексом по-солсберийски, невольно прислушался к оживлённой беседе вокруг.

— Помните, как два дня лило без остановки и прорвало плотину на Биркен-Хилл?

Говорил обветренный мужчина в джинсовом комбинезоне. Он сидел рядом с такой же обветренной женщиной, но обращался к большой компании за соседним столом.

— Такое забудешь! — отозвался тощий старик во фланелевой рубашке, в которую легко поместились бы двое таких, как он. — Камни с грязью снесло прямо на середину Мейн-стрит.

— Камни, грязь — и электричество тогда отрубилось, — подхватил мужчина за третьим столом. — Вот это и было хуже всего. Три дня без света, камнями забило канализацию, в магазине продукты портились. Вся эта гниль и вонища. Такое надолго запоминается.

— Конец света, не иначе, — сказала грузная женщина за тем же столом. Её симметричная причёска напоминала блестящий коричневый шлем для американского футбола. — Артур тогда свиней потерял. Вода унесла их прямо из хлева. Одну через три дня нашли на автомойке у Карла. Ну и месиво там было.

За отдельным столиком сидел мужчина с длинной жидкой бородой и сердитыми глазами. Он заговорил хриплым голосом: — Всё талдычат про это изменение климата, а ведь раньше погода была куда хуже. На пасхальные выходные снега по метр двадцать наваливало. За последние годы ничего подобного. Даже близко! А нам говорят: бойтесь за климат. Климат то, климат сё. Поневоле задумаешься, чего они там, чёрт возьми, добиваются.

На несколько мгновений воцарилась тишина. Её нарушил старик в джинсовом комбинезоне: — А я помню метель, когда девятнадцатого мая навалило девятнадцать дюймов снега.

Женщина рядом с ним добавила: — Весь цвет на яблонях тогда побило. На грушах тоже. Сад Оззи едва не разорился. Лет тридцать уже прошло, наверное.

— Вот я про то и говорю, — заявил сердитый бородач. — Вся эта шумиха вокруг изменения климата — сплошная подстава. Кто-то в правительстве решил нажиться. Налоги задрать. Вот в чём вся суть. Попомните мои слова.

Снова наступила тишина. На этот раз её нарушила маленькая женщина с тихим голосом, сидевшая за большим столом: — Говорят, Южный полюс тает.

— И что? — огрызнулся сердитый мужчина. — Пускай себе тает, чёрт с ним! Уж лучше так, чем поднимать нам налоги и отсылать наши деньги чёрт знает куда. Называют это займами, но никто ничего не возвращает.