Медоед 13 (СИ), стр. 42

Ясно… Благоухание на крови…

И тут в мою дверь постучались, а я со скоростью свободного падения прямиком из райского сна, рухнул в кровать, чтобы выпрямиться и осмотреться. Комната была такой же, какой я её и оставлял при засыпании — светлая и ухоженная. А в дверь повторно постучали.

— Да-да? — спросил я.

— Господин барон? Вячеслав Игоревич? — произнёс девчачий голос, практически детский.

Барон? От такой ассоциаций с Адом меня передёрнуло, но я ответил:

— Да.

— Я ваша проводница, Лиза. Я должна проводить вас на бал и всё показать.

— Лиза, погодите пока, — произнёс я.

— Хорошо, — выдали из-за двери.

И я оделся в парадно-выходное, зацепил меч на пояс и вышел.

Она ждала меня у самой двери. Худенькая, маленькая, лет 11–12, светловолосая и голубоглазая, вся в чёрном: в штанах, рубашке и жилетке, на груди которой было её имя латиницей: Elisaveta.

— Господин барон, вы готовы?

— Почему барон? — удивился я.

— На вас бронзовые запонки, значит, вы барон, — резонно заключила она.

«И каждый пацак и чатланин мне должны ку делать…» — подумал я, но сказал иное: — Куда ты меня проведёшь, проводница Лиза?

— Вначале в деревянный сектор, там можно поесть и выпить, потом куда скажете и куда захотите сами.

— Ты тут на каких правовых основах? — спросил я.

— Я? — удивилась она вопросу.

И яркая вспышка озарила мой разум: как Лиза зажаренная лежит на широком золотом блюде, лишённая волос и покрывшаяся румяной коркой, а в болезненно раскрытом рту девочки зажато алое надкушенное кем-то яблоко. А вокруг блюда с тарелочками в руках, с вилками и ножами, сошлись люди в серебряных масках зверей, в белых костюмах и с серебряными запонками.

Я поморщился, снова видя Лизу живой, тут, со мной рядом.

— Ну, ты тут работаешь на каких условиях?

— Меня попросили, — уклончиво произнесла она.

— Где твои родители?

— У меня их нет.

— Как нет? — спросил я.

— Нет, и всё, — произнесла она отводя взгляд в сторону.

— А как ты тут оказалась? Русскоязычная, вдали от Родины.

— Меня спасли из приюта. Я сама из Пензы. Теперь я работаю и живу тут.

— Фамилию свою скажи, пожалуйста.

— Я не могу, господин барон. Тут только имена или номера.

— Ну понятно, что тут только имена. А до того, как ты сюда попала, ты под какой фамилией была? — пытал её я.

— Корасенко. Но это было давно, до того как меня спасли, — заладила она.

— И долго ты тут?

— Долго, уже 3 месяца.

— Действительно долго. И много вас тут, спасённых? — спросил я.

— Простите, мне запрещено с вами об этом говорить, — произнесла она.

— Кем запрещено? — удивился я.

— … — и девочка молча показала на ухо, в котором угадывался микронаушник.

— Ладно, значит, твоя задача — мне всё показать? — спросил я.

— Моя задача — служить вам в эту ночь, — выдохнула она, наигранно улыбнувшись, добавив: — Во всех отношениях.

Она сказала это и сразу отвела взгляд — в сторону, снова. А пальцы правой руки теребили пуговицу на жилетке. Как будто это была единственная вещь в мире, которую она могла контролировать.

Вот шлюхи! — подумалось мне об организаторах бала. — «Во всех отношениях мне надо служить этой ночью». Ладно, я на детей не падкий, но другие-то могут этим злоупотребить. И сколько таких спасённых тут ещё томится? И что значит «спасли»? Выкрали и вывезли, похитили и промыли мозги. А судя по моей галлюцинации, жить девочке осталось одну ночь — эту.

Бля, как хорошо, что я приехал сюда…

Я шёл с ней мимо проходной из бронзового сектора в деревянный, где звучала музыка, где горели повсюду расставленные свечи и было столь много народа, что пестрило в глазах.

Я не знал никого из них. Но я видел лица. Слишком гладкие. Слишком ровные. Ни одной морщины, ни одного шрама. Как будто их всех вылепили из одного куска воска. Я видел и их тела. Подтянутые. Накачанные. С правильными пропорциями. Но они не двигались как люди, которые тренируются. Они двигались как люди, которые платят за то, чтобы выглядеть тренированными.

На них было столько золота, что оно блестело и бросалось в глаза. Кольца, серьги, часы, браслеты. Камни размером с ноготь. Однако носили они это не для красоты. А как доказательство, что они лучшие на этой планете.

От них буквально пахло деньгами. А от их лиц, грудей и ягодиц клиниками и пластической хирургией.

А между сим пёстрым народом ходили официанты в чёрном и разносили еду в виде канапешек и питьё. И вот ещё что было интересно: я смотрел на них, и они тоже смотрели на меня. Однако когда мой взгляд находил чьи-то глаза, они тут же опускались.

Тут, видимо, так заведено. Что ж, надо всё тут посмотреть и понять, с какой стороны удобней будет рубить головы. В этой разношёрстной толпе я увидел мужчину в белом, и тут же ощутил свист в голове. Он повернул на меня взгляд, кивнув и прошептав ритуальное имя и город, откуда он. Я сделал то же самое.

Рядом с мужиком в белом был мальчик, светловолосый, тоже в чёрном.

И вспышка света показала мне его расчленённого на части, а в голове ощущалось, что сначала над ним надругались, а уже потом убили. И почувствовал вонь жареного мяса и сгоревших волос.

У мужика же, к кому приставили пацана, я угадывал на бёдрах два коротких топора.

Музыка тут была живой: каждые метров 200 на очередной пристани играла какая-то группа, мотивы напоминали средневековые и зацикленные. Не хватало лишь скоморохов, скачущих вокруг.

Официант с подносом подошёл и ко мне:

— Господин барон? Вина, шампанского, водки? — произнёс мужчина лет тридцати.

И вспышка света показала мне массовую оргию с его участием, прямо тут, на пляже.

— Вина, — произнёс я.

— Сию минуту, — ответил он и удалился.

Расскажи я это всё доктору Вайнштейну, ему бы было где разгуляться. В современной психологии это, кажется, называется газлайтинг: мол, ты что, Медоед, все эти галлюцинации не имеют ничего общего с будущей действительностью, а ты просто устал. Никого на этом острове жрать, насиловать и приносить в жертву не будут, ты просто болен. Помнишь, вас облучали, чтобы получить суперсолдат? Так вот это небольшая побочка.

Но я уже тут, в самом предсердии планетарного зла, и поздно уже поворачивать. И задачу я свою выполню в любом случае. Не потому что мне приказали, а потому что могу.

Среди дорогих и знатных гостей, общающихся, танцующих и пьющих, среди живой музыки и живого света факелов и свечей воткнутых в песок пляжа, среди десятков людей в чёрном с переносными мольбертами, которые зарисовывали отдыхающих — потому что видео и фотосъёмка тут была запрещена, — я стоял с этой девочкой и «видел» все будущие последствия этого праздника. То, что будет. То, что запланировано. Но то, чего ещё не случилось.

Вино мне ещё не принесли, но возрастной и кругленький мужчина с мольбертом подошёл к нам, улыбнулся и стал нас с Лизой зарисовывать. Его рука двигалась быстро, словно он тренировался в скоростных рисунках. Мы стояли и смотрели на него. Лиза ждала моих пожеланий, а я… а я подозвал художника, показать, что у него получилось.

Рисунок вышел и правда красивый: я весь в белом, стою, скрестив руки на груди, так, чтобы были видны запонки вечного, а она стоит растерянно, смотрит в сторону.

— Это красиво, — произнёс я и перевернул мольберт, где были чистые листы бумаги, и выдрал один.

А потом вернул художнику его картины и, протянув руку, попросил карандаш — он у него явно не один.

И, раскланявшись, художник поделился со мной карандашом.

Сложив лист вчетверо, я направился к одному из столиков, чтобы взять с него блюдце, и, ссыпав канапешки в другие блюдца, положил туда листок.