Дурная Кровь (ЛП), стр. 9
Соня Франки жила здесь с матерью. Из окна видела больницу и кусок автострады. Пьетро велит таксисту остановиться и выходит.
— Подождёте меня? Я на несколько минут.
— Всё равно вам платить.
Он подходит к домофону. Звонит в квартиру Франки и ждёт. Из подъезда выглядывает пятилетняя девочка.
— Чего тебе?
— Хочу увидеть бабушку. Она дома?
— Ну заходи…
Она ведёт его, он идёт следом. Лестницу в доме недавно покрасили, запах краски щиплет ноздри. Всего один пролёт. Франки живут на втором этаже. Девочка вбегает в квартиру.
— Бабушка, тут дядя тебя хочет видеть!
Пьетро заглядывает в квартиру, оклеенную выцветшими, слегка пожелтевшими обоями в цветочек. Свет тусклый. Над дверью в коридор — изображение Мадонны, обнимающей мёртвого сына, а перед ним — электрическая лампадка, притворяющаяся свечой.
— Да… слушаю вас…
Женщине около шестидесяти, и каждый год виден в морщинах на лице. Мать Сони. Она шаркает к нему в тапочках, и Пьетро её узнаёт. Это одна из кассирш супермаркета, куда он ходит больше года.
Женщина плотнее запахивает шерстяную кофту на плечах. Смотрит на Пьетро без надежды.
— Я Пьетро Сини… Примите мои самые искренние соболезнования, — говорит он.
Потом обнимает её. Чувствует в руках хрупкое, измождённое тело, едва не ломающееся в объятиях. Не то чтобы руки у него были мускулистые — вовсе нет. Просто женщина похожа на зимнего воробья. Хрустит.
— Прошу, прошу… Садитесь… Луиза! — зовёт она.
В дверях появляется брюнетка лет тридцати с девочкой на руках.
— Вы знакомы с Луизой? Это моя младшая дочь.
— Пьетро Сини. Очень приятно.
— Очень приятно… Что случилось, мама?
— Принеси синьору кофе.
— Нет, спасибо. Я его не пью… Если есть вода…
Женщина, кажется, расстроилась.
— Вода прекрасно подойдёт, — успокаивает её Пьетро.
Луиза исчезает за дверью. Пьетро садится на диван, всё ещё затянутый защитным полиэтиленом. В центре комнаты царит телевизор. Пол блестит так, что похож на ледяную плиту.
— Вы знали мою дочь Соню? — начинает мать, похожая на оглушённого боксёра.
— Нет, не имел удовольствия…
— Простите, а вы кто?
— Я журналист, пишу для Centro. Хочу подготовить хорошую статью в память о вашей дочери.
Женщина сжимает губы. В руке платок. Она держится за него, словно это последняя надежда остаться в живых. Глаза сухие. Но это лишь вопрос времени. Скоро сердце взорвётся, и она будет плакать дни, а может, годы.
Луиза возвращается и протягивает Пьетро стакан воды. Потом с улыбкой и покрасневшими от слёз глазами выходит из гостиной.
— Соня… У меня её отняли… Соня добрая, ангел. Просто ей не везло. В школе училась плохо и сразу пошла работать. Сначала на колбасной фабрике, которая потом закрылась, помните? Потом убирала, сидела с детьми. А теперь наконец постоянное место… Со мной в супермаркете… Я помогла ей устроиться… Соня хорошая, её все любят…
Мать Сони говорит, но Пьетро уже не слушает. Смотрит на её руки, терзающие платок.
— Хотите увидеть её фотографию?
— Да…
Синьора встаёт. Идёт к двери. Но её качает, и приходится схватиться за косяк. Она оборачивается к Пьетро.
— Боже… Кажется, я слишком резко встала…
— Вы хорошо себя чувствуете? — спрашивает Пьетро, поднимаясь с дивана.
— Да, да… Голова закружилась… Уже прошло… Пойду за фотографией.
И исчезает в коридоре.
Пьетро оглядывается. Подходит к книжному шкафу. Чёрному, с дымчатыми стёклами, за которыми от пыли укрыты старый словарь, собрание альманахов Topolino, энциклопедия UTET и книга Бруно Веспы.
Он не может определить запах, царящий в доме. Смесь овощей и дерева.
— Вот, нашла. Посмотрите!
Соня крупным планом на берегу моря. Красивая улыбка. Большие голубые глаза. Эту фотографию покажут все газеты и телеканалы. И предоставит её Пьетро Сини.
— Можно взять её?
— Да… Только верните… Она у меня одна.
— Обязательно.
* * *
Рождество было лучшим временем года в интернате. В сопровождении учителя мы строем гуляли по Турину, разглядывали витрины магазинов и кафе. Везде огни, машины бессмысленно сигналили. Запах серы, смешанной с навозом, истязал мои ноздри.
У меня был точный план. Осуществить его легко. Просчитанные риски почти нулевые. Когда в маленький магазин входят двенадцать человек, сделать то, что мне было нужно, — пустяк.
Это была красивая кондитерская в центре. Старинная и уютная, она принадлежала пожилой паре. Муж сидел за кассой, жена стояла за прилавком. Полки ломились от ёлочных шаров и серебряной мишуры. Казалось, под тяжестью туррона и джандуйотти старые деревянные полки вот-вот рухнут.
Я посмотрел на Джино, своего слугу.
— Давай! Сейчас!
Он разжевал Alka-Seltzer, рухнул на пол и начал хрипеть. Все бросились к нему. Крики, пена изо рта. Какой-то мужчина собирался купить панеттоне. Бросил его и в испуге выбежал.
Владельцы кинулись к Джино, а тот бился, словно мышь в капкане, мотал головой, бормотал и разбрызгивал белёсую слюну.
У меня было несколько секунд. Страха не было. Я ничего не чувствовал. Сердце билось ровно. Так и надо: сохранять спокойствие и двигаться как можно быстрее.
Сладости и конфеты меня не интересовали. Целью была касса. Я обогнул прилавок, и мне повезло: касса была открыта. Поднял лоток с мелочью. Под ним лежали банкноты. Сгрёб их и сунул в карман.
Никто не заметил. Никому нет дела до одного мальчика, когда другие двенадцать кричат и смеются, глядя на лежащего Джино.
Я вернулся к своему слуге. Тот приоткрыл глаз, я кивнул, и он начал постепенно успокаиваться. Это был сигнал. Учитель поднял его. Кто-то дал платок вытереть рот. Джино изображал головокружение.
До сих пор не понимаю, как они могли поверить — актёр он был ужасный. Думаю, всё решал Alka-Seltzer. Он добавлял происходящему драматизма. Ребёнок с пеной у рта — зрелище неприятное.
Джино выполнил свою работу. И избавил себя от рождественского посвящения. Мы вышли на воздух и растворились на улицах центра. Я добыл больше трёхсот тысяч лир.
Вечером в спальне Джино подошёл ко мне со своей бобровой мордой и гнилыми зубами.
— Сколько мы взяли?
— Мы? — переспросил я, тяжело на него посмотрев. — Взял я, Джино. Ты раб, делаешь только то, что я велю. И всё.
Не знаю, что было у Джино в голове в тот вечер. Но он взбунтовался.
— Ничего мне не дашь? Тогда я расскажу синьору Марини…
— Неправильный ответ! — сказал я.
Я взял его за ухо. В спальне никто не обратил внимания. Джино был моим слугой, и никого не интересовало, что я с ним делаю.
Я отвёл его в туалет. Он смотрел на меня. Боялся.
— Ты делаешь то, что я велю, — сказал я.
Потом ударил его так сильно, что голова мотнулась в сторону. Джино упал. Глаза блестели от слёз.
— Нет… Нет… — пробормотал он.
Я перевернул его и стянул брюки.
— Прошу тебя… Нет… Сегодня Рождество!
Мне стало смешно. Какая разница? Джино должен быть наказан, и всё. Только мне не хотелось. Член был вялым.
Я взял щётку для унитаза. Ручка деревянная. Намылил её, пока Джино умолял.
— Молчи, Джино. Или хочешь каждую ночь бояться, что я приду и подожгу тебя?
Я взялся за ручку и начал вводить её в него. Он сопротивлялся. Плакал и сопротивлялся. Я сильно ударил его по затылку.
Постепенно почувствовал, как мышцы расслабляются и принимают наказание. Он не мог тягаться со мной. Не справлялся. Ручка была наверняка толще моего члена. Я решил, что сантиметров десяти достаточно, и загнал её внутрь. Он стонал от боли, как свинья.
— Больше никогда не смей… Никакого бунта против хозяина… Я ясно выразился?
— Да… Да… — сумел выдавить он сквозь слёзы.
Щётка причиняет боль. Я сам пробовал дважды.
Когда Джино подрастёт, он отыграется на ком-нибудь другом, — думал я. А пока должен терпеть.
Я двигал ручку внутрь и наружу. И мог продолжать сколько угодно, хоть до глубокой ночи. Чем дольше двигал, тем меньше чувствовал сопротивление. Ввёл ещё на пару сантиметров.