Дурная Кровь (ЛП), стр. 1

Антонио Манзини

Дурная Кровь

ПРЕДИСЛОВИЕ

Двадцать лет прошло с тех пор, как Никколо Амманити посоветовал мне показать своей близкой подруге Мартине Донати, работавшей в издательстве, рукопись, которую я считал всего лишь театральным монологом. У неё тогда даже не было названия.

— Ты уверен, Ник?

— А что самое страшное может случиться? Не издадут. Подумаешь, большое горе.

И действительно: кому в те времена приходило в голову издавать книги? Я занимался совсем другим — писал разве что для кино и телевидения да играл на сцене. И вот, то ли всерьёз, то ли просто из нахальства, отправил Мартине рукопись, заранее уверенный, что эта затея обречена на полный провал.

Но Мартина и Массимилиано Говерни — замечательный редактор и писатель — сумели разглядеть в ней нечто большее. Они сказали мне, что из этого может получиться хороший роман.

Роман.

О чём они вообще говорят? — подумал я. Книги я покупал, читал, но мне никогда не приходило в голову самому издать хотя бы одну. Ещё чего.

Ник сказал:

— Видишь? Попробуй.

Над текстом предстояло ещё немало поработать, и я попробовал. Так появилась «Дурная кровь». К слову сказать, название тоже придумал Никколо.

И книгу действительно издали.

Я ходил смотреть на неё в книжный магазин Feltrinelli на Ларго-Арджентина — она стояла на полке с новинками. Я разглядывал обложку и проверял, одинаковы ли все экземпляры. Да, именно так: проверял, не отличается ли один от другого.

А ещё помню, как незаметно сунул один экземпляр в корзину какому-то господину, который уже набрал целую гору романов. Он ушёл и, сам того не зная, принёс домой ещё и мою книгу. Интересно, что он подумал, когда её обнаружил.

Вот так Мартина распорядилась моей судьбой.

Публикация первой книги стала для меня откровением. Я обнаружил в себе безрассудную, отчаянную и, пожалуй, даже болезненную любовь к издательскому миру — миру, который принял меня с распростёртыми объятиями, хотя я его об этом не просил; сам пошёл мне навстречу и изменил мою жизнь. Скорее к лучшему, чем к худшему — везунчик я этакий. И до сих пор этот мир сопровождает меня во всех перипетиях моей жизни.

Это мир, где можно рассказать величайшую ложь и выдать её за правду.

Я пришёл из театра. Чего ещё мне было желать?

Я понимаю, что никогда не смогу отплатить за подарок, который мне сделали. Поэтому мне казалось — вернее, нам обеим казалось, — что спустя двадцать лет было бы хорошо, правильно, прекрасно и волнительно переиздать «Дурную кровь» вместе: мне и Мартине.

За эти годы мы немного постарели. Я, вдобавок, слегка развалился. Зато теперь мы могли оглянуться назад и увидеть, какой долгий путь прошли, сколько всего пережили — хорошего и не очень. Для меня эта книга стала началом удивительного приключения. А для Мартины, надеюсь, — началом дружбы, которой суждено было стать нерушимой.

Я не изменил в книге ни единого слова — даже посвящение и благодарности оставил прежними. Мне хотелось сохранить всё так, как оно вышло в издательстве Fazi в 2005 году.

Надеюсь, книга понравится тем, кому тогда не довелось её прочесть.

Июнь 2025 года

Тони

ГЛАВА 1

Среда, 20 марта 2002 года. 05:13

Это уже четвёртая. Её нашли брошенной среди ежевичных кустов, словно мусорный пакет. На голове — полиэтиленовый мешок, стянутый скотчем вокруг шеи. Глаза распахнуты в последней отчаянной попытке урвать глоток воздуха. Руки связаны проволокой. Ниже пояса она голая. Между ног — сгусток запёкшейся крови. И на этот раз он её зашил.

* * *

В детстве я боялся очень многого.

Чудовищ с когтями, которые прятались во тьме или под кроватью, готовые на меня наброситься. Чёрного человека и старухи с горящими глазами, входивших в комнату под скрип дверей и шкафов.

Ночного леса, где ветви становились руками, готовыми меня схватить. Дыхания быстрых зверей с сабельными клыками, выскакивавших из кустов в полнолуние.

Безглазых детей, спрятавшихся в зеркалах, мертвецов за замшелыми стволами, теней, гнавшихся за тобой по коридору и способных высосать тебя без остатка.

Уродливых существ, которые с наступлением темноты заселяли мир, вторгались на землю и в мои кошмары. Безмолвных, бесформенных, тёмных…

Со временем я понял, что тьма стала не такой тёмной. С тьмой можно разговаривать. И мне в ней было хорошо.

Я всегда доверял только брату. Он старше меня на три года. Он уже окончил среднюю школу, а я только начал в ней учиться.

Мы жили в большом доме за городом, окружённом лесами. Каждое утро папа отвозил нас в школу на машине. Мама забирала. Мы обедали, делали уроки. Потом я шёл к Джузеппе, моему другу из соседнего дома. А мой брат Массимо отправлялся в бар, где собирались его приятели со своими мопедами.

Я был богатым ребёнком. Моя комната была завалена игрушками. Только у меня был компьютер Atari, и я играл в Space Invaders. Ты был космической пушкой, а сверху спускались орды марсиан и вражеских кораблей, которые хотели тебя прикончить. Надо было палить как сумасшедший и уворачиваться от бомб, которые сбрасывали захватчики.

В саду у нас был ещё и теннисный корт, и Альфредо приходил давать уроки мне и брату.

Брат играл на пианино, я — в футбол. Мне нравилась Франческа, сестра Джузеппе, но я не мог выдавить при ней ни слова. Она была на четыре года старше и считала меня чем-то похуже сломанной безделушки. Брюнетка, чёрные глаза, прямые волосы и кроссовки Adidas. Когда вырастет, хотела стать ветеринаром.

Когда папа устраивал дома ужины, нам с братом не разрешали засиживаться допоздна. Мы должны были идти в свою комнату наверху и спать. Чтобы подслушивать за взрослыми, мы ждали, пока заснёт Розолина.

Розолина вела у нас хозяйство. Она приехала из Абруццо, говорила плохо, и я её не понимал. От неё воняло, и я её ненавидел. Стоило ей захрапеть, мы вставали с кроватей и босиком выходили из комнаты. Молча усаживались на верхней ступеньке лестницы, ведущей вниз, в гостиную, и слушали разговоры взрослых.

Они говорили о деньгах и инвестициях. Я мало что понимал. Зато мог украдкой разглядывать маминых подруг, которые проходили по гостиной с бокалами в руках и смеялись, сверкая белыми зубами.

Они были красивыми и элегантными. Все друзья моих родителей были красивыми и элегантными. И никто не догадывался, что в темноте, наверху лестницы, мы с братом не пропускаем ни единой реплики, ни единого ругательства, ни единой оголённой ноги. Насмотревшись вдоволь, я уходил спать и думал о маминых подругах.

По утрам мама никогда рано не просыпалась. Она принимала кучу лекарств. Днём садилась в машину и ехала по магазинам или навещать подруг в городе. Вечером у неё в руке всегда был бокал. Она часто кричала на папу, иногда била тарелки и чашки, швыряя их в стены и на кухонный пол. Я не понимал почему. У неё было всё, она могла делать что захочет.

У папы была фабрика. Там делали сантехнику для ванных комнат. Он умел вести дело, у него работала куча людей, и они звали его «докто’». Иногда я приходил к нему. Рабочие обращались к нам с братом на «вы», потому что папа был важным человеком. Мы с Массимо хотели вырасти и стать такими, как он.

Папа был старше мамы как минимум лет на десять.

Он воевал. Но никогда нам об этом не рассказывал. Потому что он проиграл войну. Думаю, ему было стыдно. В его домашнем кабинете стояла фотография. На ней папе было девятнадцать, он носил тёмную форму с беретом, на шее висел автомат больше него самого, и он стоял в строю, выпятив грудь, среди таких же молодых ребят. Я знал, что все на той фотографии погибли.

Я был счастливым ребёнком. Делал то, что делают все счастливые дети.