Дурная Кровь (ЛП), стр. 8

Бармен приносит ещё два мартини. Массимо хватает свой. Подносит к губам. Кажется, раздумывает, выпить ли залпом. Потом опрокидывает. Жидкость даже не касается стенок рта — сразу уходит в горло.

— Я не знаю, что делать, Пьетро. Как мне его остановить?

— Может, на этот раз он оставил след… Бывает же удача, правда? Свидетель.

— Я жду с июня, десять месяцев! Он ни разу не прокололся. Ни разу. Даже следов на месте преступления нет. Чёрт, он ведь не летает, верно?

Он немного повысил голос. Две пожилые женщины за другим столиком смотрят на него. Потом решают, что это не их дело, и снова склоняются над пирожными.

— Единственное, что мы знаем: он убивает их не там, где потом оставляет. Привозит… — Массимо понижает голос. — А дальше всё! Мы не знаем, высокий он или низкий, какой у него размер обуви, мужчина это или женщина, белый или чёрный… Ничего! Полная тьма.

* * *

Годы в туринском интернате — серая полоса. Я помню священников. Переваренную еду. Ребят из нашей спальни. Посвящение в туалете. То, которому подвергли меня, и те, которым я подвергал новичков. Серое небо, запах плесени и нафталина. Одинаковые дни.

Надо было быть начеку. Беречься старших: если поймают одного, мало не покажется. Следить за учёбой: учитель тоже мог показать, где раки зимуют. А ещё у каждого был слуга. До пятнадцати лет я был слугой Бонетти. Он на два года старше. Мне приходилось многое для него делать.

Но мне ещё повезло. Он не был злым. Конечно, если я не слушался, начинались неприятности. Но достаточно было понять правила: держать в порядке его шкафчик, делиться с ним посылками дяди Роберто, платить ему, ловить младших и приводить в туалет. Там их вместе с другими либо посвящали, либо раздевали, чтобы украсть новую одежду, обувь, перочинный нож, тетрадь — всё, что могло заинтересовать.

Посвящение было простым. Через него проходили все, и все потом делали то же самое с другими.

Тебя раздевали. Ставили, широко раздвинув ноги. Потом засовывали в зад кусок мыла. Некоторое время двигали вверх-вниз. После этого пятеро один за другим совали туда свои члены. Первый причинял боль. Третьего ты уже не чувствовал. Ты был связан и не мог двигаться. А если пытался сбежать, сперва тебя избивали, потом повторяли всё трижды.

Небо всегда было чёрным, солнечный свет никогда не проникал в спальню. Коридор длиной пятнадцать метров и шириной около десяти, кровати выстроены в ряд, как в казарме. У тебя были шкафчик, тумбочка с замком, лампа над кроватью, одеяло и два комплекта белья.

Я спал между мальчиком из Умбрии, который никогда не разговаривал, и сицилийцем, плакавшим каждую ночь. Его звали Риккобоно. Однажды ночью он сбежал, и больше о нём ничего не слышали. Я радовался: наконец-то можно спать по ночам.

Каждое утро нас будили в семь, мы умывались холодной водой, потом молились и шли в класс.

Старшие и младшие завтракали вместе в трапезной. Длинная комната, плохо освещённая высокими, вечно грязными окнами. На стенах — картины со стояниями Крестного пути.

Сначала все стоя читали «Отче наш», потом разрешалось сесть и поесть. Молоко и хлеб. Иногда булочка. На еду отводили ровно минуту. Порой молоко было таким горячим, что, выпив залпом, ты обжигал язык до второй половины дня.

Через минуту звенел колокольчик, все должны были встать и гуськом выйти из трапезной в классы. Неважно, успел ты позавтракать или нет.

По одному за партой. В тишине. Во время контрольной нельзя было поворачиваться к соседу. Учитель стоял посреди класса с линейкой. Поднял голову от работы — получаешь по затылку. Поймали на списывании — три удара линейкой по тыльной стороне ладоней.

Шпаргалка означала пять ударов по рукам, стояние на коленях за доской, а после урока — к директору, без обеда. Тот, кто попадал к директору, помнил это всю жизнь. Он пользовался брючным ремнём. Иногда. Иногда теннисной ракеткой, которая висела на стене специально для наказаний. После его кабинета не садились минимум три дня.

Я ни разу к нему не попадал. Я тоже списывал и обменивался с ребятами записками. Просто меня не ловили.

Однажды он сам пришёл ко мне дождливым ноябрьским вечером.

Утром того дня шёл град, и мне нравилось смотреть, как вода, будто разлившаяся река, хлещет по окнам класса. Прошёл сторож с колокольчиком, объявляя, что занятия на сегодня окончены. Мы строем, по порядку выходили из класса и шли обедать в трапезную.

У двери Бонетти велел отдать ему деньги. Он знал, что накануне дядя Роберто прислал мне немного. Хотел десять кусков. Мне было пятнадцать, ему семнадцать. Но я был выше.

Бывают дни, когда всё меняется. Сам не знаешь почему. Просто утром вдруг обнаруживаешь щетину. Или несколько волос на груди. Или желание навсегда что-нибудь изменить. То ноябрьское утро было одним из таких.

Бонетти смотрел на меня бычьими глазами и протягивал руку. Ждал денег. Ноги словно прибило к полу, сердце сильно застучало в шее и ушах. Я молча смотрел на него, видел его желтоватое, синюшное лицо.

— Давай, Сини… Ну, решай уже. Мне обедать пора. Гони десять кусков!

И автобус отпустил тормоза. Точно не помню. Я бил его куда попало, он бил меня. Рядом стояла тележка уборщика. И я вспомнил лягушек.

Схватил бутылку спирта и облил Бонетти. Потом чиркнул зажигалкой. Он вспыхнул, как те земноводные в саду. И кричал. Кричали все. На меня смотрели как на бешеную собаку.

Мне нравилось слушать его крики, нравилось смотреть, как он катается по полу, пытаясь сбить огонь.

Я оказался в лазарете, пахнувшем бульоном с мелкой лапшой. Нос был разбит, но запахи я всё равно чувствовал. Чувствую их всегда; наверное, в прошлой жизни был собакой. Бонетти с забинтованным лицом отвезли в настоящую больницу.

И тогда ко мне пришёл директор.

Худой и высокий, как пугало. Я ожидал худшего. Но худшего не случилось. Он разговаривал со мной. Хотел знать, что произошло в коридоре. Я рассказал правду.

Я хорошо учился, а Бонетти был бездельником. Директор поверил, восхитился моей храбростью. Я был младше, но сумел защититься. Он только похлопал меня по плечу и сказал, что сообщит моим дяде и тёте. Но это не было угрозой.

Выходя, он посмотрел на меня сквозь очки, превращавшие зрачки в две булавочные головки, и сказал:

— Сини. С сегодняшнего дня я за вами слежу. Ещё один такой случай — и отправлю вас в исправительную колонию.

Он улыбнулся, показав жёлтые зубы людоеда, и вышел из лазарета, таща за собой тень, словно тяжёлый чёрный плащ.

С того дня я больше никому не служил. Наоборот, завёл собственного слугу. Джино. Он был из Асти. Я не обращался с ним плохо. Но если он не слушался, я посвящал его два, три раза, пока он не начинал плакать.

Таково правило. Закон интерната.

Иногда ночью я думал о себе. О том, где нахожусь. И стоило ли папе с мамой зачать меня пятнадцать лет назад. У меня была жизнь. Только она. И никого, кто научил бы меня жить.

ГЛАВА 6

Среда, 20 марта. 17:30

Инспектор Борджани разглаживает усы, читая очередное заявление Джуффриды на Нардоччи, чей молосс (порода собак) время от времени задирает одну из его овец. Звонит телефон. Он отвечает.

— Главный инспектор Борджани.

— Марче, это Чечере… Похоже, бедняжку звали Соня Франки…

Борджани выходит из комнаты. В коридоре, съёжившись, сидит Пьетро. Единственный оставшийся журналист. Полицейский улыбается ему. Через силу. Пьетро не располагает ни к улыбке, ни к шутке.

— Итак, Пьетро, мы выяснили, кто она. Раз ты единственный журналист, который ещё ждёт… сообщу тебе. Соня Франки, тридцать пять лет, не замужем. Работала кассиром в PAM вместе с матерью… Мать её и опознала. Хочешь поговорить — она живёт на виа Авеццано, 53. Бывай.

— Спасибо, сочтёмся…

Виа Авеццано — безобразная современная улица сразу за больницей. Дома начала восьмидесятых, почти все трёхэтажные. Номер 53 — один из многих маленьких кондоминиумов. В садике на первом этаже — детский велосипед и совершенно разбитый, запылённый мопед.