Дурная Кровь (ЛП), стр. 7

— То есть он зашил ей влагалище? — спрашивает Россана Даццьери из Corriere.

— Да, именно. Как и предыдущим трём. Признаков сексуального насилия нет.

В воздухе воняет потом, но иначе и быть не может, когда пятнадцать журналистов набились в комнату три на шесть метров. Пьетро не задаёт вопросов. Не делает записей. Брат будет полностью в его распоряжении, когда это окажется удобнее всего. И он знает: надо подождать совсем немного, минут тридцать, чтобы выяснить личность жертвы.

В городе живёт чуть больше шестидесяти тысяч человек, нетрудно узнать, кто вчера вечером бесследно исчез. В этом его преимущество перед остальными репортёрами. Он живёт здесь, знает, куда идти и кому задавать вопросы.

— Комиссар, перед нами серийный убийца. Какие версии вы отрабатываете?

— Мы проверим тело на биологические следы и, если что-то осталось, обязательно обнаружим. Конечно, как вам известно, анализ ДНК делается не так быстро.

— Это не вызывает отчаяния? — напрямик спрашивает Джерлини. — Я хочу сказать: это уже четвёртая жертва за два года, а вы даже приблизительно не сумели понять…

— Послушайте, Джерлини, — останавливает его комиссар, — я не хочу ни вступать в полемику, ни тем более читать лекции по криминологии. Перед нами не убийство на почве страсти и уж тем более не месть или сведение счётов. Наш убийца действует, когда хочет, и прекрасно знает, что делает.

Перед нами клинический случай: он бьёт наверняка и не связан с жертвами. Это психопат, человек, чью клиническую картину представит присутствующий здесь профессор Маннини… Он помогает нам расшифровать психику этой… больной… личности, у которой нет мотива — только убийственный механизм, внезапно срабатывающий в мозгу… Может быть, он слышит голоса или считает себя антихристом, или что-то в этом роде…

— Версию чёрных месс вы исключаете?

— Чушь!

Комиссар начинает злиться.

— В городе есть две компании фанатиков, которые собираются по ночам поклоняться дьяволу и пятиконечной звезде. Но это всего лишь сопляки, которые, кроме кражи пива в супермаркетах…

Это правда. Пьетро кивает. Он сам писал об этих компаниях. Подростки слушали хеви-метал, а вершиной их преступной деятельности стало то, что полгода назад они красной краской вывели число 666 на стене собора. Их поймали и заставили оплатить очистку средневековой кладки.

— Этот хуже. Чрезвычайно умный человек… Мы связались с комиссариатами Пескары, Авеццано и Кьети, потому что он вовсе не обязательно живёт у нас.

— Удобно, комиссар… Может, он приехал из Соединённых Штатов, чтобы задать новую моду. Вы об этом думали?

— Ваша ирония ещё безграмотнее ваших статей, Джорджо Ятта. Удивляюсь, что вас до сих пор не уволили! — лает в ответ Массимо.

— Ах, если речь об этом, комиссар, я больше не пишу. Теперь я — телевидение! — иронично отвечает журналист, указывая на оператора за своей спиной.

Волосы Джорджо Ятты побелели, нос теперь немного крив — очевидно, кто-то его отделал, — но повадки остались прежними. Он всё знает, всё может, никого не боится. И всегда одет так, словно внештатный корреспондент на передовой.

Всё тот же старый мудак, — думает Пьетро, глядя на зарождающуюся лысину на затылке журналиста.

— Вы — телевидение? — Комиссар улыбается. — Рад деградации вашей карьеры.

После обмена мнениями с комиссаром Ятта снова садится. Даццьери улыбается ему, словно спрашивая:

— Ну? Что случилось?

Ятта качает головой:

— Ничего, Россана. Старая неприязнь между мной и комиссаром…

— А теперь я пойду работать.

Массимо решает закончить встречу.

— Оставляю вас с профессором Маннини.

Высокий, худой, как цапля, психиатр занимает место комиссара перед столом. Надевает очки в титановой оправе, раскрывает листок с заметками и ждёт вопросов.

Массимо пробирается между камерами и журналистами к двери, бросив взгляд на Пьетро, который следует за ним.

На улице перед комиссариатом холодно, хотя март уже на исходе и время близится к двум часам дня. В Л’Акуиле зимние температуры держатся до мая.

Братья переходят проспект и идут под аркады. Там ветер, дующий прямо с перевалов Гран-Сассо, наконец оставляет тебя в покое. Они идут молча, глядя под ноги, едва отвечая на приветствия редких прохожих.

Заходят в кафе Eden, своё кафе. Бар, полный зеркал и потемневшего от времени дерева. За маленькой дверью — чайный зал, который по вечерам иногда используют как танцевальный. Стены украшены псевдофутуристическими фресками конца пятидесятых: велосипедисты, мчащиеся мотоциклы, кубические женщины и небоскрёбы, сквозь которые летят старые бипланы.

Отопления нет, и свод высотой больше шести метров холоден, как улица. Не самое уютное заведение. Но им нравится. Тому, кого в жизни ничто и никогда не принимало, один такой бар ничем не хуже другого.

— Он сводит тебя с ума, да?

— Знаешь, что сводит меня с ума? Что он, возможно, здесь. Идёт сейчас по улице. Смотрит на меня и смеётся. Говорит: «Мудак, я издеваюсь над тобой… Ты меня никогда не поймаешь…»

— Я читал, что такие люди рано или поздно сами позволяют полиции себя поймать. Из-за нарциссизма, вроде бы…

Зеркала на стенах отражают обоих братьев. Входит очень привлекательная брюнетка, подходит к стойке и здоровается с кассиром. За столиком у маленькой сцены, где по вечерам поют караоке, две продрогшие старухи пьют горячий шоколад.

— Вроде бы. И что мне делать до тех пор? Ждать, пока на дороге найдут ещё один труп? Может, прямо сейчас он снимает мерки со следующей… Чёрт, Пьетро, у нас нет оборудования для таких дел…

Он одним глотком допивает мартини и вытирает рот рукавом пиджака. Потом языком собирает спиртное с дёсен, ставит бокал и сосредоточивается на брате.

— А ты его узнал?

— Да… — отвечает Пьетро. — Волосы теперь белые, а рожа мудака осталась прежней.

Они смеются. Речь о журналисте Джорджо Ятте. Том самом, который сфотографировал их на теннисном корте и подарил братьям первую полосу: «Вот они! Дети монстра Чинкве-Терре».

Смех обрывается. Каждый погружается в свои мысли. Пьетро даёт бармену знак принести ещё два мартини.

— Он в городе со вчерашнего дня. Когда я работал в Анконе, ещё не раз с ним сталкивался. Заявлений на него больше, чем на Провенцано.

— Он теперь на телевидении…

— Ага. Региональный канал. Наверное, у него есть покровитель на небесах.

Они смотрят наружу. Люди идут с магазинными пакетами, пара здоровенных бродячих собак ищет еду, девочка безмятежно спит в коляске, которую толкает африканская домработница, — должно быть, она умирает от холода, привыкшая к щедрому, давящему солнцу.

— Устаёшь, Пьетро. Устаёшь гнаться за тем, у кого всегда первый ход, вечно отставать на шаг. Говорят, лучшее лечение — профилактика. Согласен. Это верно для рака, для инфаркта. Но очень трудно предотвратить действия психопата, который убивает без причины. Женщин. Около тридцати пяти, светловолосых, голубоглазых.

Пьетро опускает голову. Он не знает, что ответить. Да брату и не нужен разговор. Ему надо выговориться и чтобы кто-то слушал.

— Он душит их, связывает и зашивает, пока они ещё живы. Что это за человек? Что у него внутри, если он способен такое делать? И скажи мне, как это предотвратить. Он — постоянная угроза. И сколько ещё таких, как он, ходит вокруг… Как мне смотреть на своих двух девочек и обещать им спокойное будущее? Говорить, что их папа работает именно ради этого? Даже жаловаться жалко, Глория права.

Пьетро смотрит на живот брата и красные сосудики вокруг его ноздрей. Массимо похож на отца, только весит на несколько килограммов больше; говорит и двигается как он. Глаза те же. Поэтому Пьетро часто не может от них оторваться.

— Глория устала подставлять мне плечо, когда я плачу. У неё есть голова, две ноги и всё ещё прекрасное тело. Я об этом забыл. Кстати о профилактике: думаю, теперь я способен предотвратить конец брака. Никогда не забывай, что твоя спутница — женщина, твоя женщина. Никогда не превращай её во что-то другое.