Дурная Кровь (ЛП), стр. 6

В то утро я тоже пошёл к маме. В комнате было темно. Ставни всё ещё опущены. Я различал неприбранную постель. Подумал, мама выбежала в спешке и не успела навести порядок.

Пошёл к окну и споткнулся о её туфли. Чуть не упал. Добрался до ставней и поднял их.

Комната залилась светом. Мамины ноги висели не меньше чем в полуметре от пола. Она была голая. Она висела, привязанная за шею к штанге в шкафу. Белые зрачки были обращены в потолок.

Я какое-то время на неё смотрел. Иногда закрывал глаза. Потом открывал, надеясь, что веки сработают как дворники и сотрут увиденное. Но оно по-прежнему было передо мной.

Я подошёл. Дотронулся. Она была холодной, как чашка; кожа светлая. Почти белая. По ней проступали синеватые вены.

Оставлять её так было нельзя. Я решил принести стремянку и поднялся до штанги. Для петли она взяла мой ремень. Узел затянулся слишком туго. Развязать не удалось, и я вернулся на кухню. Взял хлебный нож, зазубренный, с красной ручкой, и перепилил ремень.

Мама упала на пол со звуком ломающихся вещей. Я смотрел на неё сверху, со стремянки. Она походила на старую куклу, у которой порвались внутренние резинки, соединявшие руки и ноги. Одна нога была подогнута под таз так, как живой человек согнуться не может.

Я спустился. Как следует застелил постель. Я умел — меня научила Розолина, вернувшаяся в свою деревню. Потом перетащил маму на кровать. Она была тяжёлой. Как валун.

Нельзя было оставлять её голой. Я одел её. Даже надел лифчик и трусики. На шее осталась фиолетовая полоса. Я надел на неё жемчужное ожерелье, самое любимое, чтобы скрыть синяк. Обул и уложил поверх покрывала.

Глаза оставались открытыми, словно на потолке было на что посмотреть. Но они погасли. Стеклянные глаза. Уже не мамины серо-голубые.

Я попытался опустить веки. Видел, как это делают в ковбойских фильмах. Но не получилось. Они были твёрдыми и распахнутыми.

Я вспотел как свинья. Пошёл купаться, но играть в олимпийское ныряние не хотелось. Я пересчитал все розовые и чёрные плитки. На некоторых будто были нарисованы лица.

Вытерся и позвал соседку. Паолетту, швею. Она вошла в мамину комнату. Сначала не поняла. Потом закричала и разрыдалась.

Похороны устроил дядя Роберто. Массимо вернулся из Англии и три дня со мной не разговаривал, словно мама умерла по моей вине.

Мне было двенадцать. Не так уж много. Но в собственном отражении на мраморе маминого надгробия я выглядел гораздо старше.

Ремень я сохранил.

Потом мы с Массимо не виделись много лет. Я жил в интернате в Турине среди таких же мальчиков, как я. Массимо был старше: он уехал учиться в Падую, а потом поселился у дяди Роберто.

На другом сохранённом мной календарном листке стоит 13 сентября. В тот день, через два месяца после мамы, папа покончил с собой в камере. Я сохранил и газету. В разделе происшествий заголовок: «Монстр Чинкве-Терре покончил с собой!»

То есть мой отец. У него было сердце. Для меня и брата. Для остальных он был монстром Чинкве-Терре.

Мне хотелось поговорить с журналистом, объяснить ему. Так было несправедливо. На вещи всегда надо смотреть с разных сторон, под разными углами. Нельзя свести человека к одному прилагательному.

Даже теперь, когда я пишу и в волосах появилась седина, прежде чем начать статью, я всегда оглядываюсь назад и снова вызываю в себе то чувство. С прилагательными надо быть осторожным. Они как гвозди. На гвоздях слов можно распять человека.

Так говорил и один русский поэт.

ГЛАВА 4

Среда, 20 марта. 09:15

Дом Массимо Сини — красивая двухэтажная вилла на окраине города. С ухоженным садом. Им занимается Глория. У неё лёгкая рука с растениями, ей тридцать пять, и она хочет начать жизнь заново. Не обязательно с Массимо.

Едва комиссар открывает кованые ворота, Фрог с лаем бросается к нему. Красивый чёрный лабрадор. Его зовут Фрог — «лягушка», — потому что, увидев любой водоём, он сразу туда прыгает. Имя придумала Моника, старшая дочь Массимо.

Фрог хочет играть. Он всегда хочет играть. Его никогда не мучают депрессия, печаль или сомнения. Он ест, писает и, если рядом кто-нибудь из семьи, счастлив. В пасти у него мяч. Массимо швыряет мяч подальше, и здоровенный пёс несётся к кустам, сминая розовый куст — ботанический шедевр Глории.

Её машина стоит на дорожке. Значит, она ещё дома. Массимо это не нравится. Ему совсем не хочется ни разговаривать с ней, ни выяснять отношения — проблем и без того будет достаточно. Несомненно. Но она появляется на дорожке. Свежая и отдохнувшая, в жемчужно-сером костюме, готовая ехать в агентство недвижимости.

— Растения, чёрт тебя дери, Фрог!

Она видит мужа, который с величайшей осторожностью собирается вставить ключ в замок.

— Массимо, ты не мог бы не бросать ему мяч прямо в мои розы?

— Ты права… Я не специально…

— Ты похож на бомжа, — говорит она с отвращением.

— И тебе доброе утро…

Он всё ещё смотрит в землю, надеясь, что она сядет в свой Nissan Micra, исчезнет и наконец оставит его одного, чтобы он принял душ. Но вместо хлопка автомобильной двери он слышит, как её каблуки угрожающе стучат по каменной дорожке, приближаясь.

— Ты хорошо себя чувствуешь?

— Нет, — отвечает он. — Определённо нет.

Глория глубоко вдыхает и смотрит вверх, словно ответ может быть там.

— Ты опять пил.

— Конечно! Возвращаюсь с чудесной вечеринки в лесу. Знаешь, какая изысканная публика? Ром и дайкири лились рекой… Да, Тронкетти Провера передаёт привет.

— Когда-то ты меня смешил… Теперь ты жалок.

— Я? Возможно. Тогда в следующий раз отправляйся вместо меня и посмотри, что там происходит. Хорошо?

— Пожалуйста, только не начинай жалобную песню полицейского, измученного жизнью.

— Ты права, прости.

В глазах Глории блестят слёзы.

— В половине второго заберу девочек, и мы поедем обедать к маме. Знаю, ты не приедешь, но мне хотелось бы пообедать с тобой.

— Я постараюсь… Постараюсь…

Глория возвращается к машине. Она отвернулась, чтобы скрыть лицо. Не хочет показывать слёзы. Она всегда была сильной женщиной — как эти горы, как здешние люди.

— Глория? — зовёт он.

Она не оборачивается.

— Мы нашли ещё одну. Четвёртую…

Плечи Глории поднимаются, потом опускаются, выпуская воздух из лёгких. Она открывает дверцу, садится и пристёгивается. Заводит двигатель и сдаёт назад, а ворота с дистанционным управлением услужливо распахиваются, пропуская её.

Массимо смотрит ей вслед. Между ними больше ничего нет. Вернее, есть стена из тумана и визгливых звуков. Стена, которая переводит сказанные ими слова и их жесты, искажая и калеча всё, что проходит сквозь неё.

Чтобы преодолеть её и снова смотреть друг на друга и говорить как люди, которые любят друг друга, нужна сверхчеловеческая сила. У Массимо такой силы нет. Никогда не было. А у Глории её больше нет.

ГЛАВА 5

Среда, 20 марта. 12:30

— Личность жертвы установлена?

Зал комиссариата набит журналистами. Пьетро стоит в глубине, в стороне, как всегда. Здесь все. Нунци из Corriere, Лиментани из Repubblica, старый коллега Пьетро из Messaggero, Rai, Canale 5, пара местных радио- и телеканалов. Убийства притягивают их сюда, как стервятников к падали; Чечере прав.

Комиссар делает паузу и проводит ладонью по губам. Во рту совсем пересохло. Он не брился. Только переоделся и вымыл волосы.

— Нет… Опознание ещё продолжается. Уже после первичного осмотра можно сказать, что действовал тот же убийца… Жертва — блондинка, около тридцати пяти лет, предположительно умерла от удушья, подчёркиваю: предположительно… Я жду заключения доктора Буратты, чтобы это подтвердить.

— Комиссар, — берёт слово Джерлини, пожилой хроникёр из еженедельника, — вы можете описать, в каком состоянии находилось тело?

— Тело… На голове жертвы был полиэтиленовый мешок и… руки связаны за спиной. И с её… интимными частями… поступили так же.