Дурная Кровь (ЛП), стр. 28
Виновата влажность или, может быть, фен. Аннализа смотрит на них. В ужасе.
— Чёрт, как корзина цикория! — кричит она, в последний раз проводя щёткой по волосам.
Решает взять гель — нет, фиксирующую пену. Она продержится лишь пару часов, потом волосы опадут, но главное — первое впечатление. Потом человек привыкает к лицу напротив и перестаёт замечать некоторые недостатки.
Осталось чуть больше тринадцати минут. А она ещё не оделась и не накрасилась.
Под душем уже решила, что надеть. Знает свои сильные и слабые стороны. Грудь и задница — на зависть. Значит, юбка до колен с оптическим узором, купленная на распродаже в Пескаре, которая облегает ягодицы.
Сверху что-нибудь простое: обтягивающая чёрная футболка, из которой груди выступают, как этрусские гробницы в Тарквинии из-под травяного покрова.
Чёрные колготки, но не плотные. Ноги у неё красивые. Очерченные икры и тонкие щиколотки. И чёрные туфли. Простые, на среднем каблуке.
Есть ещё красные лодочки, но для первого свидания это слишком. Незачем подавать себя на серебряном блюде.
Она смотрит в зеркало. Выглядит хорошо. Будь она мужчиной, стала бы за собой ухаживать? Не знает.
Задумывается, но замечает, что на самую трудную часть осталось всего пять минут. На то, что никакой косметикой не спрячешь. Лицо.
Она немного смягчает круги под глазами, но нос остаётся таким, какой есть. Выбирает едва заметную помаду: слишком красная подчеркнула бы два отсутствующих зуба.
Глаза — её сильная сторона. Светло-голубые, она выделяет их тенями на два тона темнее. И совсем немного подводки.
Звонит домофон. Аннализа смотрит на себя в зеркало.
— Так сойдёт. Должно сойти, будь что будет.
За полчаса она сотворила чудо.
А если ему нужна Джулия Робертс, пусть звонит ей, верно?
— Да?
— Это я…
— Спускаюсь!
Она надевает пальто. Смотрится в зеркало. Быстро поправляет волосы.
Цикорий, настоящий пучок цикория!
Потом выходит.
Пока спускается по лестнице, сердце несётся со скоростью тысяча ударов. Колотится как барабан. За входной дверью приходится остановиться. Прийти в себя. Нехорошо выходить запыхавшейся.
Нормально. Я должна вести себя нормально.
Она глубоко дышит и чувствует, как пульс постепенно выравнивается. Желудок скручен, как выжатая губка. Тут страшная мысль царапает её хуже кошки.
Дыхание!
Она раскрывает сумочку. Кладёт в рот старую пастилку Fisherman’s Friend и изо всех сил разгрызает. На глазах слегка выступают слёзы.
Чёрт, только не тени!
Потом проглатывает конфету, которая обжигает пищевод и бронхи. Она готова.
Подходя к двери, вспоминает: Пьетро не спрашивал адреса. Откуда он знал… Ах да… значит, той ночью в машине действительно был он…
Она открывает дверь. Он стоит там и улыбается. Аннализа смотрит на него. Будь её воля, она пропустила бы ужин и сразу поднялась с этим мужчиной в спальню.
— Ты прекрасна, — говорит он.
В животе тяжёлый удар, словно камень упал в пруд.
— Спасибо…
Пьетро обходит машину. Открывает ей дверцу.
— Прошу, синьора… устраивайтесь…
— Спасибо.
— Я позволил себе…
Он достаёт белую розу и протягивает ей.
— Спасибо…
Идиотка, уже в третий раз говоришь «спасибо». Других слов не знаешь?
— Она прекрасна, — добавляет Аннализа, вдыхая аромат цветка.
Они закрывают дверцы, Пьетро включает передачу.
— Аннализа… так ты пишешь рассказы? Теперь хочу знать всё!
Citroën отъезжает от дома Аннализы. Четверть луны прячется за чёрным облаком.
* * *
Я только что приехал в город. В Centro меня считали отличным журналистом. Я прибыл из столицы и работал в двух крупных газетах.
Это был 2001 год, и выбор пал на Л’Акуилу, потому что здесь жили Массимо с семьёй. Я сразу заметил, что дела плохи.
Глория — трудная женщина, не умеет быть матерью, не любит работать; я никогда не понимал, чего эта неряшливая женщина хочет от жизни с моим братом. Но Массимо её любил и любит до сих пор, а для меня этого достаточно.
Зато девочки чудесные. Похожи на Массимо. Немного и на меня.
— Почему ты заперся здесь, в Л’Акуиле? В Риме тебе было плохо?
— Нет. Я предпочитаю горы, — ответил я Глории, которая с рождения мечтает о Риме.
Она сама из этих мест. Она не знала, что я приехал, чтобы сделать Массимо прекрасный подарок, дать ему лучшую жизнь. Сделать счастливым.
Первую статью я написал о парнях, бросавших камни с путепровода на дороге в Скоппито. Материал получился очень хорошо. Я изучил этих двадцатилетних.
Скука провинциального города, безнадёжное благополучие, в котором они жили, завтрашний день, неотличимый от сегодняшнего, одинаковые серые дни, следующие один за другим.
Их ждали отцовская контора, жена, дети, старость и смерть. В двадцать лет этого мало. Хотя я с радостью поменял бы свою жизнь на их, я их понимал.
Именно моя статья подсказала адвокатам линию защиты. Её неоднократно цитировали во время процесса. Словом, одной статьёй я уже сделал себе имя.
У города были и хорошие стороны. Тихий, сдержанный, обеспеченный, настоящий.
После Рима он казался мне старой наследницей, которая ужинает в шесть и ложится спать после вечерних новостей. Простая синьора, всё ещё производящая впечатление несмотря на возраст.
Полная противоположность Риму, который швыряет тебе в лицо свою чувственность и всегда был и будет старой шлюхой.
Л’Акуила — чопорная помещица, строящая из себя прямого и искреннего человека, хотя в её шкафу хватает трупов. За это она мне и понравилась. Здесь я чувствовал себя на месте.
ГЛАВА 18
20 апреля 2002 года, суббота. 02:30
Она больше не двигается. Теперь похожа на свёрток. Лежит на старых газетах, впитавших поток крови, который покинул её тело, как вор квартиру. Руки связаны за спиной проволокой. Лица больше не видно — оно заключено в полиэтиленовый пакет.
У тени закончилась катушка. Нейлоновой нити, которой он её зашивал, едва хватило; ещё сантиметр — и он бы не закончил.
Стены начинают двигаться: сперва сжимаются, потом расширяются до бесконечности. Становятся небом и землёй, а тень, стоя на коленях над её телом, дышит открытым ртом и закрывает глаза. Разводит руки, и во тьме обретает форму его голос — едва слышный, шепчущий и хриплый, древний, как смерть… «Небо — это земля, земля — это небо, ноги в голове, голова в ногах… желудок поднимается и опускается, а я лечу, рассекая звёзды… качели… как на качелях… это прекрасно… небо — это земля, земля — это небо… ноги в голове и голова в ногах… лечу, рассекая звёзды…»
ГЛАВА 19
20 апреля, суббота. 06:30
— Алло?
— Алло, это Де Бьязе, — главный редактор отдела. — Пьетро, опять. На этот раз у путепровода на дороге в Скоппито. Через пять минут подъедет Мутти.
Он ударил снова. Всего через месяц с небольшим.
Мутти приезжает на Clio, всё ещё помятый бессонной ночью. Он не спал, проявляя фотографии с матча по регби. Как обычно, они не разговаривают. Спешат.
Пьетро хочет увидеть Массимо, его глаза. Убедиться, что дела наконец складываются хорошо.
Они выезжают из города и добираются до путепровода. Обычная картина. Полицейские машины, скорая и фургон морга.
Пьетро выходит. Ветер забирается между курткой и шарфом. Сегодня он снова первый журналист на месте. Продрогший Борджани идёт навстречу.
— Пьетро… опять… Только не заходи за ленты.
— Массимо? — нетерпеливо спрашивает Пьетро.
— Комиссар здесь.
Пьетро и фотограф подходят к месту преступления. Мутти заряжает плёнку в Nikon. Руки окоченели, но эту операцию он выполнил бы с завязанными глазами и двумя культями вместо пальцев.
Под путепроводом лежит жертва. На этот раз Пьетро видит её целиком. Обнажённая. Полиэтиленовый пакет на голове. Руки связаны, между ног пятно свернувшейся крови.