Дурная Кровь (ЛП), стр. 24

Так много лет спустя я узнал: однажды ночью в марте 1975 года Мариуччо Коста исчез, и больше о нём ничего не слышали.

От него пахло кокосом, потому что он был веснушчатый и мать обильно мазала его защитным маслом. Попробуй схватить — выскользнет, как угорь.

Но кому-то всё-таки удалось поймать его той мартовской ночью 1975 года. И Мариуччо растворился во тьме.

Как ежедневно исчезает множество детей. Об этом не знают, но это происходит. Все дети исчезают.

Я исчез утром двенадцатого июля 1978 года в спальне матери на виале Премуда в Милане. Насчёт Массимо не знаю, но когда он вернулся из Англии, мне показалось, что исчез и он.

Никто не может похвастаться, будто не исчезал. С большей или меньшей болью это случается со всеми.

Разница между мной и Мариуччо Костой в том, что я могу об этом рассказать, а он нет.

Я проспал долго. Когда, весь затёкший, выбрался из спального мешка, был уже разгар утра, солнце пробивалось сквозь гнилые зубья закрытых ставен.

В углу сидела крыса. Устроила гнездо в старом встроенном шкафу, где я хранил игрушки.

Прежде чем спуститься, я зашёл в комнату папы и мамы поздороваться. Открыл дверь. Пусто. Я уже не помнил точно, где стояла кровать и как выглядела.

Я редко заходил сюда. Это было царство матери. Здесь она часами спала или приходила в себя после того, что выпивала за день.

Я спустился. Пересёк всю гостиную до двери в подвал. Мне нужно было туда.

Лестница тонула во тьме, из подвала не проникало света, только пахнуло сыростью. Я взял фонарь и пошёл по бетонным ступеням. Считал их. Одиннадцать.

Потом направил луч на стены. Кровь застыла в жилах. Кто-то оставил красной краской неизгладимое воспоминание.

УБИЙЦА! — было написано огромными буквами во всю стену.

Единственный след, оставленный отцом в этой жизни. Надпись на стене и дом, полный призраков, которые кричали и требовали справедливости. Они её получили: папы уже много лет не было. Он заплатил.

Для меня он всё равно оставался папой, который нежно гладил меня по плечам после купания. Наверху. Запирал дверь, чтобы никто не помешал.

И никто не мешал. Мы оставались там, я и отец, час, полтора. Он говорил мне ласковые слова, которых никогда не произносил за пределами ванной.

Говорил, что я его любовь, самое дорогое сокровище, что он никогда не причинит мне вреда, что я должен ему доверять. И я доверял.

А если мне было больно, то больно где-то внутри, возле сердца или в голове. Но потом проходило, и он смотрел на меня большими глазами, защищавшими от злых людей, от внешнего мира, который никогда не смог бы понять, как отец меня любит.

Понимал только я. Он был моим отцом.

Я поднялся из ванны, щербатой и чёрной от ржавчины. Вытер слёзы. Я давно так не плакал.

Теперь знал, откуда приходит ночная дрожь. Откуда берутся запахи. Оставалось совсем немного…

Когда дом остался позади, в заднее стекло машины я видел дым, выходивший из щелей ставен второго этажа.

Дул сильный ветерок; скоро обугленные доски и головешки займут место старых стен.

ГЛАВА 15

14 апреля 2002 года, воскресенье. 21:00

В ресторане «У Эрнесто» на пьяцца Санта-Мария-Паганика Пьетро и Глория без аппетита ковыряют санье с гуанчале. Есть не хочется.

Колокол бьёт девять, зал пуст, кроме двух мужчин в глубине, которые едят и тихо разговаривают. Достаточно взглянуть на одежду Пьетро и Глории, чтобы понять: они не влюблённые и не двое на первом свидании, надеющиеся стать парой. Никто не пытается произвести впечатление. Скорее наоборот.

Они говорили обо всём. О девочках, газете, погоде, которая всё ещё не вспомнила о весне. Теперь подошли к развилке. К теме вечера.

— Я знаю, зачем ты меня пригласил. Но поверь, мне нечего тебе сказать.

— Я не могу видеть его таким, Глория… Он оказался в полном хаосе…

— Знаю. Но это не впервые. И мне надоело. Ждать… Хотя откуда тебе знать… Ты когда-нибудь кого-нибудь ждал?

Нет. Ему никогда не доводилось.

— Потом всё… рассыпается день за днём.

— Семья — это важно.

Глории хочется сказать, что в семейных делах он разбирается не больше, чем ребёнок в аэродинамике, но она воздерживается.

— Массимо нужна семья. А его семья — ты и девочки.

— Почему ты сваливаешь всю ответственность на меня, Пьетро? Будто виновата только я.

Пьетро жуёт хлеб и отпивает вино.

— В отношениях участвуют двое… Мы с Массимо совершили много ошибок, — говорит Глория.

Глаза у неё сухие. Пьетро ожидал хотя бы немного волнения.

— Нет ничего, чего нельзя исправить, правда?

Глория смотрит на Пьетро, как на ребёнка, сморозившего глупость. Что сложного долететь до Луны? Достаточно резинки!

— Это не автомобиль, Пьетро. Всё… немного сложнее.

— Если бы Массимо избавился от кошмара с этим человеком, может быть…

— Если бы Массимо снова начал улыбаться и стал прежним Массимо — да. Я бы сказала, что всё могло бы наладиться… Могло бы. Откуда мне знать, Пьетро? Мы не дом обсуждаем, который надо отремонтировать, господи!

Пока Глория отпивает вино, Пьетро кажется, будто желудок отступает, как волна от берега. Для него эта женщина — клубок помех, ограничений и запретов.

— Я уверен, что Массимо снова будет улыбаться, как ты говоришь. Просто дай ему время. Только об этом прошу.

Глория оглядывается. Слышит, как двое мужчин в глубине зала рассказывают друг другу анекдот. Видит официанта, не пропускающего ни одного эпизода кубкового матча по телевизору.

— Скажи мне, Пьетро: почему мы с тобой вообще здесь? Отношения — между мной и твоим братом. Мы сами всё друг другу скажем, без посла.

В руках у Пьетро начинает покалывать. Ему уже не по себе. Это больше не беседа с невесткой. Разговор превращается в выяснение отношений.

— У тебя есть любовник?

Глория качает головой.

— Так это у вас семейная привычка! И даже если бы был, я бы стала рассказывать тебе?

— Ты оставляешь мне не так много возможностей действовать, Глория.

— Именно потому, что я не хочу, чтобы ты действовал. Ты никогда не спрашивал себя, почему всё, к чему ты прикасаешься, превращается в дерьмо?

И произносит «дерьмо» так, словно сказала «золото».

— Я изо всех сил старалась не пускать тебя в мой дом, в мою семью. Но с тех пор, как ты приехал в город, Массимо стало хуже. Он превратился в другого человека. Ты таскаешь за собой тонны негатива, знаешь? И вываливаешь его на всех. Тебе удалось проникнуть в мой дом, и вот результат.

— Ты преувеличиваешь, Глория…

— Ты никогда мне не нравился, и я этого не скрывала. Ты плохо влияешь на брата, и…

Пьетро вскакивает.

— Не смей так говорить. Не мне. Массимо — всё, что осталось от моей семьи. Моей семьи, понимаешь? Да что ты вообще знаешь, что ты, чёрт возьми, знаешь?

Официант смотрит на них. Двое мужчин, уже собиравшиеся откусить кусок баранины, тоже застыли с открытыми ртами, будто в ресторан вошёл папа римский.

— Ты хоть знаешь, какую жизнь прожил этот человек? Ты была его опорой, Глория. Тем, чего у Массимо никогда не было. А теперь отворачиваешься и винишь меня! Ты мне тоже никогда не нравилась, но раз он тебя выбрал, значит, в тебе должно быть хоть что-то хорошее, верно?

— Пошёл ты на хрен!

Глория встаёт и выходит из ресторана. Пьетро остаётся один. Садится обратно. Официант словно внезапно вспоминает о срочном деле на кухне. Двое за другим столом возвращаются к ягнёнку.

— Простите… простите меня… — говорит им Пьетро с горькой улыбкой.

— Да что вы… женщины. С ними невозможно и без них никак, — отвечает один из мужчин. — За нас!

И поднимает бокал в сторону Пьетро, мысленно выпивая за мужской пол. Пьетро улыбается и отвечает тем же.

Через три месяца Барбара всё ещё жила у меня. Уходить не собиралась. Я спал в гостинице. Её запах, кожа, одно её присутствие вызывали у меня отвращение.