Дурная Кровь (ЛП), стр. 23

Пьетро знает: через несколько часов позвонит Де Бьязе и прикажет снова мчаться в Фонтанефредде, потому что монстр нанёс новый удар.

Вернувшись домой, он записывает адрес виновного и кладёт в конверт, который анонимно отправит в полицейское управление. Потом включает компьютер и принимается за работу. Он уже знает, что напишет в статье.

ЕЩЁ ОДНА ЖЕРТВА. НО ЭТО НЕ ОН. Новое убийство в Фонтанефредде. Пьетро Сини

Сегодня утром правоохранительные органы обнаружили в Фонтанефредде ещё один труп. Погибшая — светловолосая женщина около тридцати пяти лет. На первый взгляд казалось, что монстр ударил снова. Тот же образ действий, та же картина преступления.

Но это не он. Хотя на мгновение полиции показалось, что маньяк у неё в руках, благодаря внимательному и тщательному анализу комиссара Сини и его людей обнаружилось множество несоответствий.

Прежде всего — биологические остатки, которые следователи сразу определили как рвоту убийцы.

— …рвотные массы, обнаруженные на месте, несомненно принадлежат убийце.

— Как вы можете это доказать, комиссар? — спрашивает Ятта.

— Во-первых, по расположению. Они находились в метре от ног жертвы. Кроме того, если бы это была рвота погибшей, её следы сохранились бы в полости рта…

Во-вторых, швы были наложены после смерти жертвы. Пакет на голову женщины тоже надели позднее, когда она уже была мертва.

— И швы… были наложены, когда женщина уже умерла. Крови она потеряла совсем немного. У остальных жертв имелось большое количество крови, а значит, убийца зашивал их ещё живыми.

Журналистка Tg5 в ужасе опускает голову.

— Я попрошу представителей телевизионных СМИ не записывать подробности, которые сейчас сообщаю. Давайте не устраивать бесплатного театра ужасов. Спасибо.

Камеры выключаются. Ятта тоже велит отключить свою. Журналисты продолжают делать записи.

— Ещё один элемент, ясно указывающий, что убийца — не наш монстр, это полиэтиленовый пакет.

— Можете объяснить точнее, комиссар?

— Разумеется. Пакет надели на голову жертвы позже. Наш преступник душит женщин, одновременно зашивая им влагалище. Надеюсь, я выразился ясно.

Кроме того, сегодняшний убийца — левша. Наш — правша.

— То, что убийца левша, видно по тому, как женщину… зашивали. И позвольте добавить, господа: он оставил больше следов, чем орда вестготов! Такое невозможно… Это не он!

Рвота, отпечатки на пакете, следы в лесу. С таким же успехом убийца мог оставить удостоверение личности.

— Он психопат. Обычный подражатель. Попытался скрыть своё преступление, свалив вину на монстра. Но его задержание — вопрос нескольких часов…

Полиция вскоре арестует виновного. У этого психопата-подражателя осталось лишь несколько минут свободы.

— А теперь, если позволите…

— Комиссар Сини… комиссар Сини… правда ли, что…

— Сожалею, но отведённое время закончилось. Оставляю вас с главным инспектором Масторной, который сможет подробнее ответить на вопросы.

Массимо покидает комнату, полную журналистов. Пьетро, как всегда, идёт следом.

— Ты понимаешь, Пьетро? Мир сошёл с ума, — говорит Массимо, пока они бегут по коридорам управления.

— Да. Одни выполняют всю работу, другие хотят присвоить заслуги.

Массимо смотрит на брата.

— Как ты можешь иронизировать в такой ситуации?

— Привычка к таким ситуациям, Массимо.

К ним подходит полицейский с лицом человека, несущего важную новость.

— Комиссар, только что принесли это для вас.

Он передаёт конверт. Массимо вскрывает его при Пьетро, который вытягивает шею, чтобы лучше видеть, хотя прекрасно знает содержимое.

— Что там?.. — с любопытством спрашивает он.

— Не знаю… подписи нет… адрес… в Ровере…

— Что бы это значило?

— Кто-то что-то знает. И помогает мне. Ферретти! — окликает он полицейского, показавшегося в коридоре. — Позвони Борджани и езжайте по этому адресу. Бегом.

— Уже лечу!

Полицейский бросается прочь.

Пока Массимо взвешивает в руке анонимное письмо, на губах Пьетро играет улыбка.

— Если я прав, это будет самое быстро раскрытое убийство в истории страны!

— Если ты прав, Пьетро, я хочу знать, кто прислал мне письмо и зачем!

— Тайны, Массимо. Будем довольствоваться тем, что имеем.

* * *

Я чувствовал, что настало время туда съездить. Прошло больше двадцати лет, и я был готов.

Стояла весна. Я оставил за спиной ясное римское небо и выехал на Аурелию. Проехал через Маремму, взорвавшуюся цветами и зеленью, пару раз останавливаясь помочиться за соснами у дороги.

Чем ближе была Лигурия, тем сильнее металлический вкус впивался в нёбо. Будто я лизнул ржавый лист железа. Нога дрожала на педали газа. Отчасти от усталости. Отчасти от надежды, что дом всё ещё там. Что в нём больше никто не жил.

С собой у меня были спальный мешок и фонарь. Я хотел побыть внутри, пожить там, почувствовать запахи. Провести хотя бы одну ночь. Я был уверен: это поможет понять, оттуда ли приходят ночной пот и внезапная дрожь. Или из другого места.

Через пять часов я добрался до Рекко. Узнал перекрёстки, хозяйственный магазин, грунтовую дорогу к морю. Перевалил через два холма.

Потом внезапно увидел дом. Он всё ещё стоял.

В саду беспрепятственно росли крапива и лисохвост. Розы и лаванда, посаженные матерью, исчезли, задушенные высокой незнакомой травой.

Все окна были закрыты ставнями, растрескавшимися от времени и дождей. Между черепицами торчали желтоватые стебли, стёкла мансардного окна были разбиты и испачканы птичьим помётом. Дымоход закупорило старое, давно брошенное гнездо.

Ограда проржавела, вход запирали старый навесной замок и цепь.

Я перелез через стену и вошёл в сад. Помнил бассейн. Он по-прежнему был там. Полный гнилых листьев, облицовочная плитка во многих местах отвалилась.

Трамплин, который Массимо непременно хотел, переломился пополам. Кто-то распылил на стенах виллы загадочные, неразборчивые знаки.

Это уже не был наш дом у моря. Много лет он служил домом ужасов, а теперь походил на старого ветерана в доме престарелых, вспоминающего славные дни своей жизни.

На земле я нашёл железный прут из тех, которыми запирают ставни, и использовал его как лом. Взломал стеклянную дверь — если память не подводила, она вела на кухню.

Замок поддался, я медленно толкнул створки и, словно вор, прокрался в наш старый отпускной дом.

Темнота и быстрые движения прячущихся животных. Открывать ставни было нельзя: это привлекло бы чьё-нибудь любопытство, а никто не должен был знать, что я здесь. Но вечернего света, проникавшего сквозь щели в перекошенных ставнях, вполне хватало.

Издалека, наверное с чердака, доносилось воркование голубей. Мебели больше не было. Остались два старых стула и тени картин, когда-то висевших на стенах. Паутина.

Деревянная лестница к спальням покрылась плесенью, каждая ступень жаловалась, как суставы человека с артритом.

Мою комнату можно было узнать по наклейкам на двери. Она тоже была пуста. Я разложил спальный мешок там, где, по воспоминаниям, стояла кровать, и попытался уснуть.

Вдали дышало море, старые доски дома начали концерт хлопков и скрипов. Я вернулся мыслями в прошлое.

На миг среди запахов железа, пыли и плесени возник образ матери, читающей газету в саду. Папа косит траву. Мы с Массимо в плавках хотим идти к морю. И он смотрит на нас.

Трасса для шариков на пляже. Берёшь одного из ребят, тащишь его задом по песку и прокладываешь маршрут. Потом укрепляешь бортики, строишь виражи и тоннели.

Когда трасса готова, каждый ставит свой пластмассовый шарик на старт.

Внутри была вырезанная фотография настоящего гонщика Giro. У меня всегда был Джимонди, чемпион!

Папа смотрел, как мы играем. Он бывал с нами только по выходным, фабрика не позволяла чаще. Смотрел на меня, Массимо и наших приморских друзей… Франческо, Орландо, Мариуччо… Мариуччо Коста.

Его я помню лучше остальных. Журналисту часто приходится рыться в газетных архивах в поисках старых статей.