Дурная Кровь (ЛП), стр. 25

Она хозяйничала, пользовалась моей квартирой, словно собственным логовом — своим и того уродливого ребёнка, который заполнял дерьмом сотни подгузников и превращал кухню в поле боя. Будто мой дом захватил опасный паразит из тех, что размножаются партеногенезом: непобедимый, укоренившийся в щелях стен, трещинах пола или слизи сливных труб.

Энцо должен был забрать её обратно. Но никак. А самому просить его я не мог. Оказался бы в невыгодном положении: просящий — всегда проигравший.

Автоэлектрик из Тормаранчи поселил у себя русскую, одну из шлюх Брускетты. Наташа плохо говорила по-итальянски и палец о палец дома не ударяла. Энцо привык, чтобы ему прислуживали и угождали. С этой долго не продержится.

Нужно было ждать. Он сам приползёт на коленях и попросит вернуть жену. Тогда рукоять ножа будет у меня.

Я заехал домой переодеться. Барбара варила какую-то бурду — бесцветную, пахнущую менструальной кровью. Квартиру было не узнать. Я прошёл в спальню, даже не поздоровавшись.

— Привет, Пьетро, извини… мне нужно сделать эпиляцию.

Я открыл свои ящики. Она набила их вещами. Я всё вышвырнул.

— Ты нервничаешь?

Я посмотрел на неё. Надел первую попавшуюся рубашку.

— Ты куда-то идёшь?

— Нет. Просто люблю семь раз в день менять рубашки… Кто-то собирает марки, а кто-то переодевается.

Она собиралась что-то сказать. Уже хотела раскрыть эту печь вместо рта, пригодную только для минета, и снова провести ногтями по доске моих нервов. А это крайне опасно.

— То, что мы с тобой пару раз трахнулись на ковре, ещё не даёт тебе права присваивать мою жизнь.

Она уставилась на меня с открытым ртом. Групер в аквариуме.

— Чем скорее вернёшься к своему зверю-мужу, тем счастливее я буду.

— Пьетро… я не…

— Тогда скажу на твоём языке, чтобы дошло: вали отсюда к чёртовой матери! Понятно?

Вечеринка у Брускетты была великолепна. Я выбрал чернокожую, будто вырезанную из чёрного дерева, с пухлыми губами, похожими на две колбаски.

Энцо сидел в углу, замкнувшись в непроницаемом молчании. Смотрел, как Наташа, его новая женщина, старается для Альдо, сборщика Брускетты, и Ахмеда, марокканца, чей член, судя по тому, с какой любовью Наташа им занималась, был раза в два больше, чем у Энцо.

Потом автоэлектрик поднялся и подошёл к дивану, где я развлекался с Ясминой.

— Это мерзость, Пьетро!

— Энцо, если не выдерживаешь, почему не идёшь домой? — крикнул Брускетта, раскладывавший дорожки кокаина вместе с Мартой, единственной итальянской шлюхой в компании. — Хватит всем настроение портить!

Энцо пару раз кивнул. Надел куртку и исчез. Наташа даже не заметила. Ей было не до него.

Прошла неделя, и Энцо пришёл ко мне в редакцию. Мы отправились выпить пива.

— Я скучаю по Барбаре… Хочу, чтобы она вернулась домой.

— Не знаю…

— Обещаю, больше пальцем её не трону!

— Мне плевать, будешь ты её бить или нет. Сейчас ты хочешь вернуть её домой?

— Да… — сказал он, не отрывая взгляда от стакана с пивом.

— Зависит от обстоятельств.

— От каких?

— От того, сколько готов мне дать.

Энцо не понял.

— Она три месяца живёт у меня. Три месяца ест — и она, и ребёнок, — пользуется моими вещами… Посчитаем?

— Ну ты и мразь!

— Надо было забирать раньше. Теперь это стоит денег. Три миллиона. И я ещё делаю тебе дружескую цену.

— Да откуда у меня, мать твою, три миллиона!

— Тогда сделаем вид, что разговора не было.

Я осушил пиво одним глотком. Холодное, хорошее. Энцо к своему даже не притронулся.

— Завтра архитектор будет в Риме… Что скажешь? Доведём его до слёз?

— Нет, послушай, Пьетро. У меня нет трёх миллионов. Что мне, гараж заложить?

— Почему бы и нет? Тоже решение… Энцо, это твоя проблема.

Я поднялся.

— Не беспокойся. За это заплачу я.

И оставил его за столом, направившись к кассе.

Вечером мы играли в покер. У нас с Брускеттой была точная и простая договорённость. В тот вечер проиграть должны были двое: миланец, оставивший четыре миллиона, и Энцо, проигравший почти пять. Все деньги, что у него были.

Но он не волновался: знал, что получит их обратно вместе со своей долей добычи, когда миланец уйдёт. Как всегда. Но на этот раз вышло иначе.

Архитектор ушёл довольный. Проигрывать он умел — надо отдать должное. Брускетта уже разделил четыре с половиной миллиона, оставленные миланцем на столе. По полтора миллиона каждому.

Энцо сразу схватил свою долю. Потом посмотрел на Брускетту.

— Мои пять…

— Что? — спросил Брускетта, убирая деньги в ящик.

— Мои пять миллионов. Хочу их обратно.

— Хрен тебе, Энцо. Ты проиграл.

Брускетта сел и налил себе коньяк.

— Кто-нибудь будет?

— Я, спасибо.

Я устроился на диване рядом с ним.

— Вы… вы шутите! — сказал Энцо, выпучив глаза.

— Нет. Мы совершенно серьёзны.

— Ах вы куски дерьма! Мы же договорились! Какого хрена вы несёте?

— Энцо, ты пытался надуть нас в двух раздачах…

Это было неправдой.

— А мы надрали тебя.

— Брускетта, верни деньги, иначе я такое устрою.

— Уже дрожу от страха, Энцо, — сказал Брускетта и рассмеялся.

— Можешь подать на нас в суд, — добавил я.

— Эй, Пармезан. Ты плохо кончишь. Сначала трахнул мою жену — и я проглотил. Теперь крадёшь мои деньги? Оглядывайтесь!

Я встретил его взгляд.

— Нет, Энцо. Оглядывайся ты!

Глаза Энцо были забрызганы ненавистью. Он стоял посреди гостиной, переминаясь с ноги на ногу. Потом опустил взгляд на килим Брускетты. Казалось, хочет плюнуть.

Но снова поднял лицо. Ненависть и злоба исчезли. Осталось отчаяние. Так он был ещё красивее.

— Ладно, понял. Чего вы от меня хотите?

— Чтобы ты ушёл и больше в этом доме не появлялся, — сказал Брускетта. — Я не желаю иметь дел с животными.

Энцо надел куртку.

— Вы мрази!

Он ушёл, хлопнув дверью. Мы с Брускеттой переглянулись и расхохотались.

— Ничего себе его перекосило!

— Долго будем так его держать? — спросил Брускетта, когда мы отсмеялись.

— Пока Барбара с ребёнком не вернутся домой.

— Значит, вопрос нескольких часов.

ГЛАВА 16

16 апреля 2002 года, вторник

Полиции не понадобилось много времени, чтобы понять: бухгалтер Кавалли убил проститутку Инну Кробович, черногорку, которая за полгода пребывания в Италии не успела сделать ничего примечательного, кроме как бросать вызов судьбе. Кавалли совершил убийство, пытаясь свалить вину на монстра. Теперь он лежит в морге и уже не ответит на десятки вопросов, которые психиатр хотел бы ему задать.

История болезни этого человека была неизвестна. Он никогда не обращался к врачу, не принимал препаратов от тревоги или паники, вообще никаких психотропных веществ. Он был скрытым больным; такие встречаются. Они как сурки. Долго находятся в спячке. Потом однажды просыпаются.

Никто их не подозревает, они всегда вели внешне нормальную жизнь. Хорошие соседи, хорошие отцы, хорошие мужья. Потом наступает оттепель, и они пробуждаются. Обнаруживают у себя другое тело. Другое лицо. Бродят, не зная, что делать с новой личностью.

Одни ищут жертв, другие пытаются покончить с собой. Этот прицепился к первому доступному поезду. К поезду убийцы, который зашивает женщин. Те преступления словно разбудили его.

Кто знает, сколько он планировал собственное. Монстр дал ему смелость, силу довести дело до конца. Но у Кавалли не было ни средств, ни способностей монстра.

Монстр годами взращивал свою склонность. Он умён, не дилетант. Много воды утекло у него перед глазами. Он не промахивается. Аналитичен, хитёр, чрезвычайно умён.

Не будь он убийцей, мог бы занять высокий пост в политике или промышленности. Но знает, что всё это бесполезно. Оставляет такие вещи людям, желающим мимолётной власти.

Его власть — настоящая, абсолютная. Власть божества подземного мира: он может отнять жизнь, когда захочет и как захочет. Он чувствует себя судьбой. Против него бессильно всё. Против него может действовать лишь он сам. Если захочет. Если сочтёт нужным.