Дурная Кровь (ЛП), стр. 20
— Она сказала?
— Вот-вот скажет. Такие вещи чувствуешь.
Теперь Пьетро садится на диван. Проводит рукой по волосам.
— У неё кто-то есть?
— Говорит, нет… но где они?
Пьетро смотрит, как брат в одних трусах ищет носки. Видит его беззащитным, одиноким против всего мира. Приподнимает газету и находит их.
— Вот.
Он протягивает носки.
— Спасибо…
— Может, немного пожить порознь вам пойдёт на пользу. Подумаете, что не так.
— Пьетро, всё не так, чёрт возьми! О чём тут думать? — отвечает Массимо, натягивая левый носок.
— Ты… ты ещё любишь её?
Сидя на кровати с другим носком в руке, Массимо оглядывается, словно впервые в жизни видит эту комнату.
— Не знаю. Уже не знаю. Когда думаю, что мы больше не будем жить вместе, мне становится плохо… Но, может, это просто привычка к тому, что она рядом… Может, это не любовь.
— Тут я ничем не помогу. В таких вопросах я не специалист.
Массимо надевает второй носок. Потом смотрит в окно.
— Ночью тяжело, Пьетро… Одному в этой кровати… тяжело.
— Заведи кого-нибудь. Может, потом поймёшь, что всё это не стоило того…
— Может быть… Не знаю… Если бы я поймал этого сукина сына, между мной и Глорией всё бы наладилось.
Он надевает брюки.
— Нет. Правда в том, что мы стали братом и сестрой. Нет, хуже… отцом и дочерью. Забавно, да? Для человека, у которого никогда не было отца.
Они смотрят друг на друга, не говоря ни слова. Говорить им не нужно. В этих паузах проносится целый мир, понятный только им двоим. Посторонний, жена или друг в нём заблудился бы.
— Я тоже в этом уверен, — отвечает Пьетро. — Поймаешь этого сукина сына — и всё наладится…
Массимо надевает рубашку. Пьёт кофе прямо из гейзерной кофеварки, без чашки и не подогревая. Желудок Пьетро сводит. Не потому, что ему противен кофе. Он не выносит физического и душевного беспорядка, в котором увяз брат.
— В жизни нужна карта, Массимо. И ей надо следовать, шаг за шагом.
— Не понимаю.
— Нельзя жить без карты, без плана. Иначе кончишь, как муха, бьющаяся о стекло.
— И что ты предлагаешь? — отвечает Массимо с иронией побеждённого.
— Предлагаю брать жизнь за грудки. Этому я научился в интернате и за те годы, когда был один.
Массимо натягивает свитер. Пьетро никогда не рассказывал ему об интернате, и если сейчас заговорил о нём, это означает одно: Пьетро ранен глубоко внутри, там, где Массимо никогда не бывал. Куда никому и в голову не придёт заглянуть.
— Я сделал бы ради тебя всё, Массимо. Только дай мне возможность.
— Я… я тебя не понимаю.
Голос Пьетро почти изменился, словно за него говорит кто-то другой.
— Ты должен быть плодородной землёй. Сев я возьму на себя.
* * *
Годы в Риме были хорошими. В газете мне предоставляли немало свободы. Я общался с Энцо и его друзьями. Они называли меня Пармезаном. Мы ходили на стадион, напивались и часто собирались дома у одного из них, Брускетты, играть в покер.
Жульничали все, и все об этом знали, но между друзьями итог всегда выходил вничью. Иногда нам с Энцо и Брускеттой удавалось заманить какого-нибудь чужака и обчистить его на круглую сумму. Но я не брал ни лиры. Оставлял деньги им. Мне достаточно было самой игры.
На Брускетту работало около десяти девушек. Не на улице — это, по его словам, было занятие для деревенщины, — а в маленьких полуподвальных квартирах по всей столице. Доход шёл хороший. За вычетом аренды и долей ему хватало, чтобы жить как подобает уважающему себя сутенёру.
У него были Porsche, пентхаус в ЭУР, а на низком столике в гостиной всегда лежал солидный пакет кокаина.
Его вечеринки были незабываемы. Он набивал дом друзьями и шлюхами, и до рассвета можно было трахаться так, что член начинал гореть. Лучшего способа заниматься сексом я никогда не пробовал.
Если удаётся трахаться, когда кокаин и алкоголь носятся по венам, как обезумевшие болиды, кажется, будто вас трое имеют очередную шлюху. Словно приапизмом страдаешь: можешь продолжать часами и не уставать. Если хорошо накроет.
А Энцо, наоборот, становился печальным, и ему нужно было что-нибудь разбить, чтобы сбросить камень с груди, как он говорил.
Он возвращался домой и избивал жену Барбару до крови.
Однажды она позвонила мне. Хотела встретиться тайком от Энцо. Я велел прийти в редакцию. Она предпочла бар на Тусколане, в стороне от обычных маршрутов.
Войдя, я увидел её в углу. Глаза скрывали тёмные очки. Шёлковый шарф закрывал половину лица. Она походила на персонажа Ле Карре.
Я сел напротив и понял причину маскировки. Губа была рассечена в нескольких местах и распухла, будто её жалил рой пчёл. Потом Барбара подняла очки. Один глаз был фиолетовый, заплывший, как у боксёра. Другой — красный, налитый кровью.
— Барбара…
— Видел, что этот сукин… со мной сделал…
Я сжал её руку.
— И при ребёнке…
Энцо переходил все границы.
— Поговори с ним. Тебя он послушает. Считает умным, образованным. Он, бедняга, кое-чего не понимает.
Она всё ещё находила в себе смелость и силы понимать мужа.
— Энцо не злой. Но когда выпьет, у него в голове мутится…
— Заяви на него, — сказал я спокойно и ровно.
— Ты с ума сошёл? В полицию? Нет, об этом и речи быть не может.
— Тогда чего ты хочешь? Он и дальше будет тебя калечить.
— Нет, на моего Энцо я в полицию заявлять не пойду. Что люди скажут? Что Барбара Ньиши — полицейская стукачка? Нет…
— Тогда убей его.
— Тебе всё шуточки…
— Я никогда не говорил серьёзнее.
— Прежде чем убивать… почему бы тебе с ним не поговорить? Тебя он слушает.
Бар был пуст. Кассирша курила и читала журнал, а её муж за стойкой пытался слушать футбольный матч.
— Я попробую, Барбара. Но пообещай мне одно. В следующий раз, когда он поднимет на тебя руку, уходи из дома и приезжай ко мне.
— А ребёнок?
— Бери и ребёнка. Вот.
Я написал на бумажке свой адрес.
— Садись в такси и приезжай. Я заплачу.
Она взяла бумажку и быстро убрала в сумочку, словно та обжигала пальцы.
— Спасибо, Пьетро. Спасибо…
Я подошёл к кассе. Потом посадил её в машину и отвёз домой.
Вечером мы сидели у Брускетты с картами в руках. Кроме меня, Энцо и хозяина, был архитектор из Милана. Цыплёнок, которого предстояло ощипать. Он потребовал снять со стены литографии, иначе карты отражались бы в стёклах.
— Мне они всё равно не нравятся, — сказал Брускетта.
Повесить их заставил приятель: уверял, будто они придают всему дому стиль.
На кону было полтора миллиона, и дела складывались хорошо.
— Семьдесят тысяч, — повысил я.
У меня три туза. Если Энцо раздал как следует, у миланца должны быть три дамы.
— Девяносто, чтобы посмотреть, — поднял архитектор.
— Пас, — сказал Брускетта, бросая карты на стол.
— И я, — последовал его примеру Энцо.
— Значит, остаёмся мы с вами.
Я посмотрел на миланца. Только что мы дали ему выиграть небольшой банк — мелочь — с готовым стритом. Он чувствовал себя везунчиком и был уверен: это его вечер.
— Тогда я ставлю сто пятьдесят тысяч…
И бросил фишки в банк.
— Уравниваю! — сказал миланец.
— Три туза…
Я выложил карты на стол. Улыбка соперника мгновенно исчезла.
— Вот дерьмо! — сказал он. — Ну и невезение… Хорошо…
Я забрал банк, а миланец закурил.
— С тремя дамами… с ума сойти… Ладно, сделаем перерыв? Мне нужно позвонить.
Мы поднялись из-за стола. Едва миланец скрылся в спальне с мобильным, я взял Энцо под руку и вывел на террасу.
— Видел? Сейчас банк возьмёт Брускетта, потом миланец, потом я его накажу. Ему полный дом на дамах, мне — на королях. Он даже трусы поставит, и закончим вечер.
— Энцо, прекрати.
— Что? — спросил он. Думал, я говорю о покере.
— С Барбарой… перестань. Это твоя семья. Ты должен её уважать.
— Она к тебе жаловаться приходила?
