Дурная Кровь (ЛП), стр. 18

— Да.

— В первый раз?

— Да.

Я огляделся. Комната была серая, стены облупились. В углу стояла раковина, почерневшая от ржавчины, единственное окно было зарешечено. За ним царила глубокая ночь.

— А ты, Энцо? В первый раз?

— Да кто его знает… Я в четвёртый или пятый. В «Гостинице» бывал?

— В гостинице?

— Ну да… В Ребиббии… в тюряге.

— Нет. Ни разу.

— Ничего страшного. То есть я там шесть месяцев отсидел… за скупку краденого. Но время проходит. Ты раньше не привлекался, может, тебя сразу отпустят. Сигареты нет?

— Нет. Я не курю.

— Эй, Коджак, — обратился он к лысому, — сигаретки не найдётся?

— Не курю.

— Ну надо же, одни святые собрались!

Лысый поднялся и подошёл к окну посмотреть наружу. Я разглядывал подушечки пальцев, всё ещё испачканные типографской краской.

От шести месяцев до пяти лет, сказал мне полицейский из криминалистической службы. Столько светит за нападение на должностное лицо и сопротивление при задержании. Но не мне. Я раньше не привлекался. Меня, возможно, отпустят домой ждать суда. Отделаюсь штрафом. Кто знает. Нужно только придумать правдоподобное объяснение для редакции.

Плечи лысого задрожали.

— Меня не должно здесь быть… дома жена… — проговорил он сквозь слёзы. — И сын… Что я им скажу… что скажу…

Энцо посмотрел на меня. Улыбался.

— Наш приятель влип, да?

Он указал кивком на мужчину у окна.

— Как тебя зовут? — спросил я его.

Он не ответил. Тем лучше. Утешать его мне не хотелось. У него жена и сын, а он ездит по шлюхам. Ну и что? Не может справиться — сидел бы дома. Его проблема.

— Что же мне делать… — Он вытер нос бумажным платком. — В банке тоже узнают… — и снова заплакал. — Что мне делать?

Он уставился на меня поросячьими глазками.

Вот зануда, — подумал я. Воспользуйся случаем… Может, это хороший повод всё бросить, а?

— Нет. Она моя семья! — набросился он на меня.

Я почувствовал, как желчь поднимается по пищеводу.

— Что ты несёшь? Твоя семья? Сейчас вспомнил? Надо было думать об этом, прежде чем сажать травести в машину. Теперь поздно.

Энцо улыбался мне. Его это забавляло.

— Об этом… все узнают?

— Конечно узнают, — сказал я. — Само собой. Тебе предстоит суд, придётся искать адвоката. Разумеется, всё станет известно.

Он снова заскулил.

— Веди себя как мужчина!

Я встал, чтобы попить воды из раковины.

— Плачь, плачь… Плохо смотреть на мир с этой стороны, а, лысый? — сказал ему Энцо, даже не глядя. — Ходишь к пидорам… вот что бывает.

Потом автоэлектрик придвинулся к мужчине, словно хотел доверительно поговорить:

— А ты… к ним ходишь потому, что любишь, когда тебя имеют в зад, или сам их имеешь?

Мужчина отвернулся к окну и промолчал.

— Эй, я тебя спросил… Ну?

— Оставьте меня в покое!

Он вернулся на скамью.

— Вы только посмотрите на него… Я к ним хожу потому, что так, как травести берут в рот, никто на земле не умеет… А ты?

Он посмотрел на меня.

— Я тоже. Ради этого. Хотя с мужчиной… в общем, это был первый раз. Технически они не мужчины… наполовину те, наполовину другие. Я представляю их женщинами…

— Я тоже, — ответил Энцо. — Мужики мне противны…

Я снова сел и принялся смотреть на лысого. В нём меня раздражало всё. Старомодное серое пальто, голова с редкими, напомаженными по бокам волосами, кабаньи глаза за толстыми линзами. А эти влажные, чуть выпяченные губы мне хотелось разбить.

— Почему ты на меня смотришь? — спросил я.

Он тут же опустил глаза.

— Конечно, я не женат. И мне плевать, узнают ли на работе, что я хожу к шлюхам. А вот на твоём месте…

— Что?

— На твоём месте я бы беспокоился. Вся жизнь рушится за одну ночь, за несколько минут — приятного мало.

— Это вы виноваты. Зачем напали на них? Нам бы просто сделали выговор.

— А тебе не повезло. Жена тебя бросит. Друзья, скорее всего, перестанут здороваться. А сын? Думаешь, ему будет приятно расти, зная, что отец вместо того, чтобы сидеть дома и быть отцом, вытворял мерзости с травести?

Мне становилось весело. Лысый сглотнул и уставился на туфли.

— Выдержишь такой позор? Не удивлюсь, если однажды тебя выгонят с работы. Кому захочется иметь дело со скользким типом, который бросает дома жену с ребёнком и едет развлекаться с виадос?

— Как вы смеете? Я не…

— Ты не… что? — ответил я, глядя ему в глаза. — Ты ничего не делал? Я неправ? Разве говорю не правду? Может, у тебя ещё живы родители. Подумай о матери, об отце. Хуже того, подумай о родителях жены… Что им останется думать? За кого мы отдали дочь! Вот что они скажут… Я ошибаюсь, Энцо?

— Нет… всё верно говоришь… он по уши в дерьме…

— Вот именно. Либо с завтрашнего утра полностью изменишь жизнь, либо начнётся твоя Голгофа. Станешь стыдиться выходить из дома… соседей, коллег. Будешь хуже прокажённого.

— Замолчите! Пожалуйста! — едва слышно запротестовал лысый.

— Я ради тебя говорю. Сам через это прошёл, но полностью изменил жизнь… Не знаю, справишься ли ты… Это трудно… Уехать из Рима, бросить работу, искать новое место… Нелегко.

— Нет… — добавил Энцо, который веселился ещё больше меня, — этот… Пьетро прав.

Мужчина закрыл лицо руками.

— Представь, как жена увидит полицейских, которые принесут домой повестку в суд. Что ты ей расскажешь? А как сыну будет стыдно перед школьными товарищами?

— Да… тебе надо исчезнуть, как пук в воде… — этим красочным сравнением Энцо завершил разговор.

— Что же мне делать… что делать…

Мы с Энцо переглянулись. Потом уличный хулиган улыбнулся:

— Застрелись! Так хоть не опозоришься ещё сильнее…

ГЛАВА 12

11 апреля 2002 года, четверг. 12:00

Дорога в Фонтанефредде извивается и за считаные минуты оставляет город позади. Обычно Пьетро доезжает автобусом до окраины, потом идёт пешком. Так он проводит спокойные дни отдыха. Шагает вдоль леса. Ёлки стоят и смотрят, как он проходит мимо.

День хороший, морозный, но солнце хотя бы время от времени с любопытством выглядывает из-за высоких серых облаков. Хотя холод держит город в осаде с октября, внизу снега выпало мало. Он покрывает горные вершины, словно монашеский капюшон.

Пьетро надел ботинки Timberland с подошвой Vibram, чтобы не скользить. Он срезает пару поворотов через лес. Запах смолы и гнилых листьев очень сильный. Уютный. Пьетро слышит собственное дыхание и хруст еловых иголок, рассыпающихся под подошвами.

Лес — живой организм, отдельная вселенная. Он меняется в зависимости от времени суток. На рассвете это надежда, едва пробившийся свет, мелкие животные, ищущие пищу; ночью — тревога, страх смерти, холод угрозы, готовой наброситься.

Ночные звуки леса усиливаются и принимают облик, который ты сам им придаёшь. Трудно понять, почему отсутствие света способно так преобразить звуки и запахи. Но именно это и происходит.

На провинциальной дороге машин немного. Большие фуры предпочитают автостраду.

Заправка Agip открыта. Пьетро хочется выпить чего-нибудь горячего, немного посидеть, глядя в небо, где облака гонятся друг за другом, и послушать неразборчивый гул разговоров. А ещё там она. Светловолосая девушка, которая здесь работает. В среду её не было.

Он распахивает стеклянную дверь кафе и входит. Посетителей мало. Миновав полки со сладостями, он садится перед большим окном, выходящим на лес и дорогу. Со своего столика Пьетро одним взглядом охватывает весь Autogrill. Прекрасная позиция.

В углу зала сидит мужчина. Единственный посетитель. У него печальный вид человека, потерявшего бумажник, и он смотрит на чашку дымящегося чая, которую бармен только что поставил перед ним.

— Вы что-нибудь будете?

— Большую чашку ячменного кофе с холодным молоком, пожалуйста, — отвечает Пьетро.

— Сейчас.

Парень отходит готовить напиток. Мужчина с чаем поднимает взгляд на Пьетро, улыбается и снова смотрит в чашку.