Дурная Кровь (ЛП), стр. 17

Аннализа справилась прекрасно. У неё талант. Придумывать истории. Иногда она их записывает, иногда рассказывает вслух. Это её любимая игра с детства.

Она садится за стол и открывает тетрадь. Остановилась она на том месте, где её героиня, которую она назвала Соней — в честь бедняжки из Фонтанефредде, — решила расстаться со своей прежней любовью, мужчиной старше себя.

Аннализа исписала страницы диалогами между двумя персонажами и больше половины выбросила. Однажды она прочла: чтобы понять, велик ли писатель, надо заглянуть в его корзину для бумаг. Она с большим удовлетворением посмотрела на десять страниц в корзине.

Вообще-то они были неплохими, но она их выбросила. Они могли служить прекрасным свидетельством её таланта. Потом на неё напало сомнение — отец всех её жизненных неудач. А что, если она выбросила как раз лучшие страницы?

Она достала их и убрала в ящик. На всякий случай, — подумала она.

Аннализа выглядывает в окно. Напротив строят дом.

Она видит рабочих, которые поднимаются и спускаются по лесам. Тянут вёдра, месят цемент, кто-то смеётся, кто-то говорит на незнакомом языке. Глаза у неё загораются.

Нашла. Мужчина, в которого влюбится Соня, будет иностранцем, одним из тех, снаружи. Румыном, болгарином, албанцем или русским.

Она решает: русским. Его зовут Янек, он живёт в Италии три года. Молодой, красивый, с университетским дипломом и длинными волосами. Семью он оставил… в Киеве. Значит, Янек украинец.

Они встречаются в баре, где он нечаянно опрокидывает её апельсиновый сок… и карандаш срывается с места, бежит сам. Остановить его уже невозможно. Аннализы больше нет в комнате. Она где-то в другом месте — может быть, кто знает, рядом с матерью.

Когда она поднимает голову, за окном уже идёт дождь, небо потемнело. Три часа. Нужно ехать к матери. Она надевает ветровку и берёт шлем, но мыслями остаётся там, с Соней, которая встретила Янека, вернулась домой и, увидев, как его лицо словно по волшебству возникает в зеркале ванной, поняла, что влюбилась в этого странного мужчину, такого же одинокого и печального, как она.

* * *

Парма стала похожа на родственника, которого ты никогда не выносил, но с которым приходится встречаться каждую Пасху и каждое Рождество.

Я уже опубликовал больше восьмидесяти материалов: местную хронику, спорт, погоду и некрологи. Стал журналистом-публицистом. То есть человеком, который может профессионально заниматься журналистикой, состоит в реестре и всё такое.

Альберто продолжал донимать меня своими требованиями. То деньги ему были нужны, потому что добычу из ювелирного магазина не удалось сбыть, то Моника чувствовала себя брошенной любовью, которую сама выстроила у себя в голове. А тут ещё Федерико подсел на героин и употреблял его, будто лимонад.

Я терпел, сколько мог. Мне всё это осточертело. Хватило одного звонка в полицию. Я сообщил, что награбленное в ювелирном магазине Реджо хранится у Альберто, и повесил трубку.

Больше я о них не слышал. О том, что ограбление совершили они, знали только я, они сами и весь квартал Изола. Альберто так и не выяснил, откуда прилетел удар. И, как следовало ожидать, меня не заподозрил. Наверняка винил того наркомана Федерико или сестру. Но обо мне никто не подумал.

Для меня началась новая жизнь. Меня позвали в Рим.

Большой город, где можно затеряться, словно карта в колоде, и каждый день начинается новая партия.

— Тридцать за рот, пятьдесят за любовь.

— Садись!

Под «Грибом», в квартале ЭУР, их было полно. Словно карнавал в Виареджо. Все они были мужчинами, я это прекрасно знал. Из Бразилии, Гватемалы; одни плохо брились, другие были выше Майкла Джордана, но у них имелось одно достоинство.

В тот час, когда я заканчивал работу в газете, только они ещё стояли на панели. Женщины к полуночи исчезали. Их место занимали травести.

И вопросов они не задавали.

— Где остановиться?

— Здесь хорошо, милый.

В такое время в садах, где днём гуляли матери и домработницы с детьми, у виадос был бордель под открытым небом. На земле валялись бумажные салфетки с использованными презервативами внутри. Машины с выключенными фарами и запотевшими стёклами стояли метрах в десяти друг от друга.

— Будем заниматься любовью?

— Нет, ртом… давай ртом.

Ослепительный свет ворвался в машину. Я попытался застегнуть ширинку, другой рукой прикрывая глаза.

— Какого х…

Марсела выскочила из машины. Её тут же перехватили двое полицейских в форме. Третий стучал в моё стекло.

— Предъявите, пожалуйста, документы.

— Я… не…

— Выходите!

Я вышел.

Две патрульные машины и полицейский фургон окружили стоянку у сада. Никто не слышал, как они подъехали. Они застали врасплох три машины: мою, Fiat Uno и Golf.

В фургон погрузили троих травести, и он уехал. Мы с двумя другими клиентами остались стоять возле своих машин. Владелец Uno был лысым близоруким мужчиной в очках, а владелец Golf — парень лет двадцати пяти, чуть моложе меня, с длинными волосами, в кожаной куртке и ковбойских сапогах.

Красивый, как кинозвезда. Голубые глаза; он походил на дикого коня, которого невозможно укротить.

— Какого хрена вам надо, а? Уже и постоять спокойно нельзя…

— Предъявите документы! — потребовал полицейский.

Другой клиент, лысый, смущённо и нервно раскрывал бумажник.

— Вот. Мои права, — сказал я молодому полицейскому, который ждал, протянув руку.

Он взял удостоверение и вернулся к машине. Схватил рацию и связался с дежурной частью.

— Ни хрена я тебе не дам, понял? — орал парень в кожаной куртке, и на шее у него вздулись жилы.

— Послушайте, не усугубляйте положение. Дайте права.

— Вот хрен тебе!

И вдруг он сделал обманное движение и помчался к лужайкам. Двое полицейских сразу бросились за ним.

— Де Сантис! Быстро! Возьмите этого сукина сына!

Я наблюдал. Обо мне и лысом уже никто не думал. Парень бежал по траве, спотыкаясь о каблуки сапог. Это напомнило мне немые комедии, которые показывали по телевизору в субботу днём. Я рассмеялся.

— Твою мать! — кричал полицейский. — Хватай его, Де Сантис, чёрт побери!

— А вы чего смеётесь? — спросил меня другой.

— Ничего… Забавно.

— Забавно? Сейчас я вам покажу, что тут забавного. Марцилли! — приказал он молодому полицейскому. — Всех везём в управление.

— За что? За то, что я смеюсь?

— Нет. За то, что вы нам все нервы вымотали. Значит так: непристойное поведение в общественном месте, подстрекательство к проституции…

— Что вы несёте? Да пошли вы на хрен!

— Оскорбление должностного лица. Достаточно?

Двое полицейских подхватили меня под руки. И перед глазами — отчётливо, до мельчайших подробностей — возникло утро двенадцатого октября 1976 года. Отец, которого двое полицейских ведут к двери, чашка, разбивающаяся об пол, плач матери.

И внутри у меня что-то взорвалось — похожее на горькую отрыжку плохо переваренной пищи, на жгучее, свирепое зловоние.

— Не трогайте меня, куски дерьма! — рванулся я.

Я ударил молодого полицейского в нос. Услышал хруст. Увидел, как он оседает на землю. В следующий миг стало темно. Только уличный фонарь робко пытался пробиться сквозь мои веки. Потом погас и он.

Парня в кожаной куртке — таких в Риме называют «коатти», уличной шпаной, — на самом деле звали Энцо. Он работал автоэлектриком в Тормаранче; рубашка у него была порвана, лицо перепачкано землёй.

Даже в таком виде, под беспощадным неоном комнаты в полицейском управлении, его красота, которой он сам не осознавал, бросалась в глаза. Он сидел рядом со мной. А лысый устроился на другой скамье, чтобы держаться особняком.

— У тебя всё распухло, — сказал Энцо, указывая на мой глаз.

Я потрогал его. Там, должно быть, выросла слива.

— У тебя тоже, — ответил я. — Зачем ты побежал?

— Прав у меня нет… Ты мне понравился… Пьетро. Тебя ведь Пьетро зовут?