Дурная Кровь (ЛП), стр. 16

Массимо будет смотреть, как растут его внуки, и знать, что в них есть капля его крови. Он оставил свой след, и когда в старости закроет глаза, а Глория будет держать его за руку, он будет счастлив, потому что прожил жизнь не зря.

Всё это случится, я уверен. Нужно лишь немного терпения. Это математически неизбежно.

* * *

Массимо я снова увидел второго ноября. На кладбище папу и маму похоронили рядом. Много лет назад кто-то осквернил отцовское надгробие. Красной краской написал: «Гори в аду!» — и разбил голову мраморному ангелу, которого дядя Роберто велел установить наверху.

Фотографий на могилах мы не ставили. И я, и Массимо помнили лица папы и мамы, а чужим людям, проходившим мимо, незачем было их рассматривать. Для них они ничего не значили — два лица среди толпы мертвецов. К тому же кто-нибудь наверняка мог бы изуродовать папину фотографию. Этого я больше допустить не мог.

Массимо служил в полиции. Был главным инспектором в Анконе. Он женился на Глории, и они ждали первого ребёнка.

Мы обнялись. Не задавали друг другу вопросов вроде «Как ты?» или «Чем занимаешься?». Он лишь прошептал мне на ухо:

— Мне было очень одиноко.

И всё. Я обнял его, и мы расплакались. Со мной такого не случалось много лет. Мне стало легче. Я позволил слезам катиться по щекам, не в силах оторваться от брата.

Потом дядя Роберто повёл нас обедать. А вечером Массимо вернулся в Анкону.

В типографии я уже не работал. Меня перевели в редакцию. Я проверял метеосводки и распределял сообщения агентства ANSA между выпускающими редакторами. Совсем несложная работа.

Я снял пару комнат на виа Эмилио Каза, совсем рядом с редакцией. Дом и церковь.

— Доброе утро, Пьетро… — прошептала Моника, открыв глаза.

Она впервые ночевала у меня. А я не сомкнул глаз. Лежал и считал звёзды и карандаши на письменном столе. Слышал её дыхание. Чужое дыхание, чужое тело, чужой запах. Мне это не нравилось.

— Хорошо спала? — спросил я, не оборачиваясь.

— Прекрасно. Здесь так тихо.

У её матери в квартале Изола машины проносились прямо под окном.

— Ты вчера вечером устал…

— Да…

— И сегодня утром тоже? — пригласила она взглядом.

Она хотела трахаться. Я подошёл к кровати. Наклонился, и она меня поцеловала. Изо рта у неё пахло сигаретами, зубы были гнилые. Меня едва не вырвало.

— Нет, — сказал я.

— Что — нет?

— Тебе нужно уйти. Ты здесь переночевала, теперь умойся и иди домой, на работу или куда хочешь. Я не хочу, чтобы ты здесь оставалась.

Она ничего не ответила. Медленно встала с кровати. Ушла в ванную, и я услышал шум душа. Мне предстояло всё вычистить, сменить постельное бельё и сразу отправить его в стиральную машину. Оно пропиталось её запахом.

Я сварил себе кофе. Три чайные ложки смеси, под горелку — фольгу, иначе плита испачкается: что ни делай, а кофеварка всегда подтекает. Она вышла из ванной в моём халате.

— Я приготовил тебе полотенце. Ты не заметила?

Вместо ответа Моника плотнее завернулась в мой халат.

— Так мне больше нравится… словно ты меня обнимаешь, — сказала она с влажными глазами и слабой улыбкой.

Она считала нас парой. Едва переступила порог, а уже воображала церковь, приглашения, свадебный пир и медовый месяц. Она пользовалась моим халатом так же, как моим домом: укутывала плечи, чтобы, наверное, чувствовать себя увереннее, не думая о том, что только повсюду пачкает.

Я схватил её за руку. Сжал очень сильно, и она посмотрела на меня сначала с удивлением, потом в её глазах появился страх.

Я поставил её на колени. Схватил за голову. Она не должна была говорить, не должна была ничего произносить. Я вытащил член и засунул ей в рот. Закрыл глаза. Она двигалась вверх-вниз. Умела это делать.

Если бы пришлось ставить оценку, восемь не было бы преувеличением. Она брала его на всю длину, чередовала губы и язык и смотрела на меня, словно ждала похвалы. Вернее, смотрела и будто говорила: «Видишь, кто здесь ведёт игру?»

Она думала, что командует сама, и уже одно то, что держит его рукой и ртом, давало ей власть надо мной, над моими чувствами, над мозгом. Хуже — над телом.

Я схватил её за волосы, поднял и отвёл к дивану. Согнуть её пополам и войти сзади было делом секунды — как тогда, когда я посвящал Джино в интернате. И без мыла.

Вокруг стоял тот же запах интернатского туалета, меня окружали те же потрескавшиеся голубые и белые плитки. Подо мной снова был Джино, у которого вставал, пока я в него входил.

Потом Джино превращался в Монику: глаза закрыты, на лице гримаса боли, а она пыталась стиснуть мне яйца руками, привыкшими перебирать крокеты и куски пиццы. Возможно, всё ещё жирными от смальца и сала.

Потом Моника стала Альберто. С широкими плечами и глупой улыбкой. С руками, вечно испачканными типографской краской со свинцом. Толстыми, как колбаски, пальцами. С мускулистыми ногами, дрожавшими от каждого толчка моих бёдер.

Потом он надел верблюжье пальто моего отца, и я перестал быть собой, а Альберто стал отцом. Он ласкал меня в ванне и проверял, хорошо ли открывается головка моего члена, двигая крайнюю плоть вверх-вниз, чтобы смазать его, как его собственный, смазанный безупречно и казавшийся ненамного больше моего, и говорил, что так мне не будет больно.

Мне и правда не было больно, ведь я уже был не собой, я был моей матерью, и в ванне лежала она. А я уже находился в своей комнате, под одеялом, и читал книгу.

То, что папа с мамой делали в ванной, меня не касалось. Мне было тепло и безопасно, и я спокойно засыпал.

ГЛАВА 11

9 апреля 2002 года, вторник

Сегодня у Аннализы выходной, и она решила остаться дома. Дел у неё много. Рассказ в голове наконец обрёл форму, сюжет её убеждает. Она ещё не понимает, чем всё закончится и появятся ли в истории другие, непредвиденные персонажи. У неё всегда так.

Последний рассказ должен был быть о коррумпированном мэре и всей городской управе. Действие она поместила в Пескару. Начинался рассказ с рыбака, найденного мёртвым на пляже. Но потом этот бедный рыбак вышел на первый план. Потому что Аннализа задумалась, кто он, где жил, с кем общался, был ли счастлив.

И постепенно из мёртвой тени на пляже рыбак превратился в живого человека: у него появились дом, двое детей и жена. А ещё у него была прекрасная мечта. Купить рыболовное судно, сделать жену настоящей синьорой, отправить детей в университет, чтобы им не пришлось заниматься работой, от которой море уже к сорока годам ломает тело.

Так рассказ превратился в морскую историю. Аннализа прочла Хемингуэя, Мелвилла, Конрада, все морские драмы О’Нила и трижды посмотрела на видеокассете «Земля дрожит». В итоге у неё оказалось пятьдесят плотно исписанных страниц.

От мэра и его управы не осталось и следа. Рассказ повествовал о жизни того человека. О его надеждах, разбившихся в море. О том самом море, которое кормило его, а потом забрало себе в залог за невыплаченный долг.

В финале на рассвете его вылавливали мёртвым, и спокойные волны Адриатики ласкали тело. Рассказ заканчивался так, как должен был начинаться. Но получился куда лучше.

Аннализа готовит кофе себе и отцу, Лино, которому сегодня нужно ехать на грузовике в Турин. Мать уже двадцать дней в больнице. Врачи больше ничем не могут помочь: она находится между жизнью и смертью, её поддерживает морфин. Навещать её почти бессмысленно. Она уже никого не узнаёт.

Дома ждут. В любую минуту может позвонить заведующий отделением, и мать останется лишь воспоминанием. Аннализа решает около полудня заглянуть в реанимацию. Может быть, мать ненадолго откроет глаза и улыбнётся ей, думая бог знает о чём.

В прошлую среду она приняла Аннализу за тётю Риту, которая уже двадцать лет живёт в Австралии. Аннализа притворилась сестрой матери, и они говорили о доме, где та выросла, об общих друзьях сорокалетней давности. О том, как она познакомилась с Лино, который потом стал её мужем.