Повелитель Хаоса 2 (СИ), стр. 53
— Понял.
— Точно?
— Точно, капитан.
Ира кивнула, откинула голову к стене и закрыла свой единственный обычный глаз.
Падение в сон было совсем не таким, как в капсуле — там меня выключало, будто кто-то щёлкал рубильником, а потом выдёргивало из тела, как пробку из бутылки. Здесь же всё было мягче.
Сначала потяжелели веки, потом руки, потом ступенька подо мной стала тёплой и податливой, как перина. Звуки подъезда поплыли и растянулись, и только потом я начал падать.
Медленно, как перо, как лист с дерева — и всё это время я чувствовал в ладони Ирину руку. Холодную, крепкую, единственную твёрдую вещь в мире, который вокруг меня растворялся.
Когда я открыл глаза, мы стояли на той же лестнице. Тот же подъезд: облупленная зелёная краска, перила, почтовые ящики внизу, запах кошек. Только тусклые лампочки под потолком светили тёплым, медовым светом, а в окне на лестничной клетке был вечер. Поздний, хотя мы зашли в подъезд в одиннадцать утра.
Я посмотрел на свою грудь, руки и ноги, и увидел их — тело никуда не делось! Не как в капсуле, где я был только взглядом.
Повернувшись к Ире я замер.
Повязки на ней не было — и страшного глаза тоже. Оба были обычными, даже не жёлтыми, а серыми глаза, совершенно одинаковыми.
Капитан поймала мой взгляд и спокойно сказала:
— Во снах так всегда. Это тот цвет, какой у меня был до того, как я стала резонантом. Не отвлекайся.
Мы пошли вверх — Ира впереди, я за ней, не разжимая пальцев.
Лестница никак не кончалась — пролёт, площадка, пролёт, площадка… Пятый этаж, шестой, седьмой… На табличках цифры сменяли друг друга: десятый, двенадцатый, двадцатый… А вверху, в узком просвете между перилами, лестница уходила дальше, в синеву, и не было видно, где она кончается. Девятиэтажка, у которой нет конца, блин…
И на каждой площадке двери квартир были распахнуты настежь. За ними был тот же поздний вечер. Горел свет, на кухнях кипели чайники, где-то бормотал телевизор, где-то играло радио.
И в каждой квартире у окон стояли люди.
Мужчины, женщины, дети, старики, в халатах, в майках, в пижамах. Каждый у своего окна, лицом к стеклу. Неподвижно и молча, будто ждали чего-то…
На площадке хрен знает какого этажа я увидел того самого мальчишку с ранцем. Он стоял у окна на лестничной клетке, и смотрел наружу, запрокинув голову. Чуть дальше у стены стоял сновидец Бюро, бледный, в форме, и тоже смотрел.
Все смотрели в одну сторону.
Жуть какая…
Мы подошли к окну на площадке и посмотрел туда же.
Над крышами Чертаново, над тёмными коробками соседних домов, над огнями Варшавки висело небо — синее, глубокое, без единой звезды. А вместо луны в нём висел кристалл.
Огромный, гранёный, медленно поворачивающийся вокруг своей оси.
Сиреневый!
Он светился мягко и ровно, и от этого света на лицах жильцов лежали лиловые блики. Они смотрели на него с таким спокойным, счастливым выражением, будто ничего лучше в жизни не видели.
— Вот он, — тихо сказала Ира рядом со мной, — Это он держит сон. Все смотрят на него, и он…
Она ещё что-то говорила, а я не слышал.
Потому что я уже видел такой кристалл. Потому что я уже видел струны, которые в нём переплетались.
Не как попало, во время спонтанного возникновения аномалии, а плотно, ровными слоями, ряд за рядом, будто кто-то вязал свитер в десять рядов.
И там, где они сходились, нити вели себя странно — сворачивались внутрь, туда, где места было явно больше, чем снаружи.
Я смотрел на это, и меня медленно, от самой макушки, заливало холодом.
Каждый раз, когда я ложился в саркофаг из тёмного металла в подвале гаража в Бутово, каждый раз, когда поднимал голову и смотрел на сиреневый кристалл в изголовье, я видел те же нити.
Тот же цвет. Те же ровные слои. Та же невозможная глубина там, где её не может быть.
Я знал этот почерк — я засыпал в нём три последних недели…
Неужели эта аномалия как-то связана с деятельностью Дмитрия⁈ С моими путешествиями в другой мир⁈
Нет-нет-нет, этого просто не может быть! Не стал бы некрос творить такую дичь!
Внутри всё сжималось в тугой узел, но пока что я не стал ничего говорить Ире — не было каких-то явных доказательств. Аномалии могут быть похожими друг на друга и…
И я боялся. До дрожи в коленях, что если это так, если всё происходящее — дело рук Дмитрия — то и мне @#$% придёт, как только это вскроется…
Мы поднялись ещё на пару пролётов. На площадке, на которой мы оказались, были три двери — две распахнуты, как везде, с тем же вечерним светом и жильцами у окон, а третья была приоткрыта лишь на ширину ладони. И свет из щели шёл другой — не холодный, сиреневый, а тёплый и жёлтый.
Ира остановилась напротив этой двери.
— Сон начинается здесь, — медленно сказала она, — Я чувствую…
Она толкнула дверь, и та бесшумно открылась.
Квартира была самой обыкновенной — узкая прихожая, вешалка с мужским пальто и женским плащом. Комната с обоями в мелкий цветочек, местами отклеившимися у потолка. Сервант с хрусталём и фарфоровыми слониками, ковёр на полу. Внутри пахло лекарствами и старой бумагой.
На стене висела фотография в рамке: мужчина и женщина, обоим под шестьдесят, обнимаются на фоне моря и щурятся от солнца. Женщина в соломенной шляпе смеётся, мужчина смотрит не в объектив, а на неё.
А под фотографией, в продавленном кресле перед выключенным телевизором, сидел этот самый мужчина. Только постаревший лет на десять — седой, худой, в растянутом свитере, спортивных штанах и тапках. Голова склонилась на плечо, руки лежали на подлокотниках. Он спал, и чему-то улыбался во сне.
Рядом стояло второе кресло. Такое же продавленное — и в нём сидела женщина.
То есть она то сидела, то нет. Я смотрел на неё, и она то появлялась в кресле, то исчезала: соломенная шляпа, смешливые морщинки у глаз, тонкие руки на коленях…
Женщина в кресле внезапно повернула голову и посмотрела на спящего мужа. Губы у неё зашевелились. Звука не было, но я быстро догадался использовать руну «перевода», и над креслом поползли кривые золотистые буквы:
«ЛЁВА ПАРА СПАТЬ»
Буквы повисели секунду и рассыпались. Женщина побледнела и пропала. Через мгновение проступила снова. Губы опять зашевелились.
«ЛЁВА ПАРА СПАТЬ»
И снова, и снова — как заевшая пластинка.
У меня по спине побежали мурашки.
— Ты что-то видишь? — шёпотом спросила Ира.
— Она говорит ему, что пора спать, — так же шёпотом ответил я, — По кругу, не переставая.
Ира долго смотрела на женщину в кресле.
— Её тут нет, — сказала она наконец, — Это то, что он помнит. Он засыпает, чтобы увидеть её. И то, что он видит, просит его спать дальше. Он сам себя держит во сне…
Капитан перевела взгляд на старика, и в её серых глазах мелькнуло что-то вроде жалости.
А я уже осматривал окружение — и взгляд упал на тумбочку между креслами.
Там, между пузырьком корвалола и очками в роговой оправе, стояла коробочка — небольшая, размером с фотоаппарат. Корпус из тёмного металла, по краю медная оплётка в несколько витков, а сверху, в гнезде, сиреневый кристалл размером с ноготь. Он мерцал ровно и мягко, в такт дыханию спящего.
Я кивнул на неё, и мы с Ирой подошли ближе. Струны вокруг коробочки были те же, что во всём сне: серебристо-сиреневые, уложенные слоями. Только здесь они не расходились, а сходились. Кажется, все нити сна, от всех этажей, всех квартир, всех окон, тянулись сюда, в этот крошечный кристалл, и сворачивались внутри.
А на боку корпуса, у самой медной оплётки, кто-то процарапал иглой мелкие буквы и цифры:
«СН-07»
Я смотрел на них, и внутри всё в очередной раз похолодело. В голове тут же появилась картинка — подвал в Бутово, стойки с аппаратурой вдоль стен. На каждой стойке белая наклейка: «СН-01», «СН-02», «СН-03»… Я тогда ещё подумал, что Дмитрий — тот ещё педант, раз нумерует свои железки, как библиотекарь.
Тот же шрифт, тот же формат…