Повелитель Хаоса 2 (СИ), стр. 52
Пока Ира с ним говорила, я прошёл вдоль ленты. На лавочке у соседнего подъезда сидели три бабки и с интересом наблюдали за суетой, как за сериалом.
— … а я говорю, Лёва это всё, — уверенно говорила одна, в платке и пуховой жилетке поверх халата, — Он же у себя опять со своей Ниной разговаривал. Третью ночь подряд, я через стенку слышу!
— Галь, ну что ты несёшь, — вздохнула другая, — Нина его четыре года как померла.
— Вот и я говорю!
Третья бабка перекрестилась.
Я хмыкнул и пошёл обратно к своим. Мало ли с кем пожилые люди по ночам разговаривают.
Перед входом мы проверили снаряжение. Настя раздала всем по маленькому шприц-тюбику: стимулятор, «чтобы не клевать носом», и ещё по одному, «если всё-таки начнёте». Макс повесил на пояс аптечку. Ира молча поправила повязку.
— Пятнадцать минут, — сказала она, — Не больше. Если кто-то почувствует, что засыпает, — сразу на выход. Не геройствуйте!
Мы нырнули под ленту.
В подъезде было тихо — тишина висела густая, плотная, с присвистом чужого дыхания где-то за дверями. Пахло кошками, чьими-то котлетами и пылью.
Консьержка спала в своей будке, уронив голову на сложенные руки. Перед ней лежал раскрытый кроссворд, ручка выпала из пальцев и закатилась под стекло. На лестнице между первым и вторым этажом, привалившись к стене, спал мальчишка лет двенадцати с огромным ранцем за спиной. Может, утром пытался выйти в школу?
Не дошёл, бедолага…
А на площадке между вторым и третьим сидел сновидец Бюро, с фотографии, которую показывал Егор: худой, бледный, в форме. Он сидел у стены, вытянув ноги, и глаза у него были открыты. Смотрели в одну точку, не моргая. Дышал он ровно и спокойно.
Настя тихо ахнула и спряталась за Макса, а я скользнул в концентрацию.
Подъезд стал прозрачным. Слабые бытовые аномалии за дверями квартир, браслеты на спящих, артефактный значок на груди у сновидца.
И дымка… Это что-то новенькое…
Тонкая, сиреневая, почти невесомая, она висела на лестничном пролёте, как туман в низине, и медленно поднималась вверх. Первые этажи были заполнены уже целиком, на четвёртом — чуть слабее, на пятом только-только поднималась до колен.
Я поискал, откуда она идёт, и не нашёл. Ни узла, ни нити, ни центра распространения — дымка была одинаково ровной везде, будто кто-то просто залил ею подъезд.
И цвет… Где-то я уже видел такой оттенок, совсем недавно!
Но мысль мелькнула и ушла.
— Ну что? — спросила Ира.
— Дымка, — сказал я, выходя из концентрации, — Сиреневая, поднимается вверх, этаж за этажом. Центра не вижу. Она везде одинаковая.
Ира кивнула, будто именно это и ожидала услышать.
Ещё через пару минут Макс широко, со вкусом зевнул, так что у него хрустнула челюсть. Настины уши, обычно стоящие торчком, медленно опустились и легли на макушку. Я и сам почувствовал, как тяжелеют веки, будто не спал двое суток.
— Стимуляторы, — скомандовала Ира, мгновенно оценив наше состояние.
Мы укололись — по венам прокатилось что-то холодное, колючее, и не совсем приятное, нг сонливость отступила.
Хотя я понимал, что ненадолго.
— Первый этаж, — раздался в ухе голос Егора, — Только что там произошёл какой-то всплеск!
Ира стояла на площадке и долго смотрела вниз, в лестничный пролёт, а потом повернулась к нам.
— Они все видят один сон, — сказала она, — Общий. Тридцать с лишним человек, и все — одно и то же. Я это чувствую. Снаружи такую штуку не найти и не остановить. Только изнутри.
Она перевела взгляд на меня.
— Рублёв, пойдёшь со мной.
— В сон⁈
— Ты видишь струны — думаю, во сне тоже.
Я кивнул, а внутри всё похолодело — потому что я точно знал, что увижу. Я три недели подряд летал во снах и видел там струны так же ясно, как наяву! Но сказать об этом не мог ни Ире, ни кому-либо ещё, иначе пришлось бы рассказать, откуда я это знаю. Про гараж в Бутово, про капсулу, про мертвеца, который ищет дорогу на ту сторону…
— Попробую, — только и ответил я.
Ира спустилась на первый этаж, к распахнутой входной двери. Оттуда тянуло уличным воздухом, и дымка здесь была реже: в концентрации она расступалась у порога.
— Здесь, — сказала Ира и села на нижнюю ступеньку, — Макс, Настя, выходите отсюда. Нас с Рублёвым не трогать, даже если покажется, что что-то не так. Выносить, только если начнём задыхаться.
— Ир, — негромко начал Макс.
— Я знаю, что делаю, Волков! Хватит носиться со мной как с маленькой! Это приказ!
Макс ухмыльнулся и примирительно поднял руки, и они с Настей вышли.
Я же чуть очковал, буду откровенным. Нестабильная сонная аномалия — далеко не то же самое, что контролируемое погружение в капсуле!
Тем временем Ира подняла руки к затылку и развязала повязку.
Я ни разу не видел Иру без неё!
Капитан медленно опустила шёлковую ленту на колени и подняла голову.
Глаза под повязкой не было.
Вместо него было… окно. Другого слова я даже и не знаю как подобрать! Тёмное, глубокое, фиолетовое, как ночное небо далеко за городом. Без зрачка, без белка, без радужки — просто провал в космос, блин… И в этой фиолетовой глубине мерцали крошечные точки, будто звёзды, которые медленно плыли, гасли и загорались снова.
Я не удержался и посмотрел на это окно в концентрации — и сразу пожалел. Оттуда тянуло тем же, чем от Пелены — какой-то невероятной глубиной, будто заглядываешь в колодец, у которого нет дна.
— С двенадцати лет, — спокойно сказала Ира, — Повязка не прячет его, а держит. Без неё я всё время немного в чужих снах. Вижу краем глаза, что снится людям вокруг. Вот как сейчас.
Она посмотрела в лестничный пролёт, туда, где на ступеньках спал мальчишка с ранцем, и её фиолетовое окно на мгновение вспыхнуло ярче.
— Он видит вечер. Окна. Небо. Все они видят одно и то же… Знаешь, что самое смешное в моём даре, Рублёв? — вдруг сказала Ира, не глядя на меня, — Сновидцы ходят по чужим снам, как по улицам — можем зайти в любой. Можем подсмотреть, подтолкнуть, разбудить. А своих снов не видим, никогда. Закрываю глаза — и темнота. Утром открываю — и снова ничего.
Она провела большим пальцем по шёлковой ленте на коленях.
— Пятнадцать лет — и ни одного своего сна с той долбаной ночи.
С какой «той долбаной (она и ругаться умеет!)» ночи, она не сказала. А я не спросил.
— А в «Лифте» мне их показали, — тихо закончила она, — Маму, папу, блины на кухне. Будто кто-то вернул мне кусок моего собственного сна. Я понимала, что это неправда. Всё понимала. И всё равно села за тот стол.
Теперь я понял, почему она тогда осталась. Почему сказала «это моё», почему не пошла с нами. Это было не любопытство и не храбрость. Это был человек, которому пятнадцать лет не давали воды, а потом налили целый бассейн…
Мне захотелось сказать ей, что я понимаю. Что у меня тоже есть то, что мне однажды показали и забрали. Лица родителей в стеклянных ветвях, острова под двумя солнцами, Даша…
Но я промолчал — потому что тогда пришлось бы рассказать всё.
— Поэтому у тебя повязка такая… серая в последнее время? — спросил я вместо этого.
Ира впервые за последнее время улыбнулась.
— Глазастый… Давай, садись рядом.
Я сел на ступеньку рядом с ней. Каменная, холодная, пахнущая хлоркой. Не самая удобная кровать в моей жизни, но бывали и хуже.
Кольцова достала из кармана маленький кругляш из тусклого серого металла, грубо склёпанный, с проволочной оплёткой и тремя гнутыми зубцами по краю, сжала его в кулаке, и вокруг нас вспыхнул купол — неровный, бледный, будто сшитый из лоскутов.
— Щит на всякий пожарный, — произнесла Ира, и взяла меня за руку. Пальцы у неё были ледяные.
— Слушай внимательно, Рублёв, — сказала она, — Я засну первой и потяну тебя за собой. Не сопротивляйся. Будет похоже на то, что падаешь, и это нормально. И самое главное…
Она сжала мою ладонь крепче.
— Не отпускай мою руку. Что бы ты там ни увидел, кто бы тебя ни звал. Если отпустишь — мы потеряемся. И я не уверена, что смогу тебя найти.