Повелитель Стихий. Том 4 (СИ), стр. 7

Мысли плавно перетекли на мое будущее.

Назад я уже точно решил не возвращаться. Эларии, конечно, тоже меня искали, но даже близко не представляли, с кем им предстоит иметь дело.

Вряд ли они ожидают, что убийца-беглец может внезапно превратиться в элария, да еще и в высшего.

Кольцо лежало в хранилище на самом дне, в футляре. Простое, гладкое, из желтоватого металла, с лункой под кристалл. Крайне хорошая работая, даже по моим меркам. Правда оно и неудивительно — единенный с жизнью девятой грани в этом мире, звучит как что-то из разряда невозможного.

Кристалл сел в лунку с тихим щелчком. Кольцо, надетое на безымянный правой, село как влитое. Первую минуту ничего не происходило, и я просто держал в голове образ элария. Рослый, синяя кожа с перламутром, белые волосы с синим отливом, скулы острые, пальцы длинные.

Затем артефакт активировался, и кристалл начал тускнеть на глазах. Ну посмотрим, на что способно творение давно почившего легендарного единенного.

Первыми заныли зубы. Следом за ними взялись кости. Словно я превратился в подростка, который за лето вытягивается на добрый десяток сантиметров, вот только это лето у меня сократилось до часа.

Тянуло голени, позвоночник — его вообще будто подкручивали изнутри, позвонок за позвонком. Через какое-то время я лёг на снег, потому что сидеть стало попросту невозможно, и лежал неподвижно, глядя в небо и дыша ртом.

Кожа горела вся: лицо, шея, кисти рук. Я поднёс ладонь к глазам: тыльная сторона медленно остывала из розового в сизое, а по сизому проступал перламутр.

Больно было часа три, может, и четыре. Центурион всё это время сидел рядом и молча смотрел, ни разу не заурчав. Лишь один раз, когда мне свело челюсть, он встал и, обнюхав моё лицо, чихнул.

Когда тянуть перестало, я ещё долго лежал. Потом сел. Куртка на плечах стала коротка в рукавах на добрых три пальца, а сапоги давили. Пальцы на руках стали длинные, чужие, ногти на них отливали голубым. Кристалл в лунке превратился в серую крошку.

Достав кулон из-под куртки, щёлкнул крышкой.

Из зеркальца, размером в треть ладони, на меня смотрел эларий.

Не Юмин, конечно. Помоложе, поуже в лице, но порода та же: скулы, заострённые черты, кожа синего с перламутром, брови и волосы белые, с тем самым отливом. Глаза ярко-голубые, как свои, только ярче.

И кстати, о глазах.

Я потянул из озера каплю холода, самую малую, и белки в зеркальце вспыхнули голубым, без единого мигания. Юмин на площади, один в один. Раньше такое было уликой, а теперь становилось своеобразным удостоверением личности.

Я — Высший.

Хорошо, может быть, даже слишком.

Кулон убрал под куртку. Ошейник с гербом Кронверков я снял с Центуриона, не дав тому возразить, и убрал туда же, в кольцо: эларию не пристало таскать барса в людской геральдике. Возразил барс уже вслед, коротким «мр» с обиженной нотой; требовать ошейник назад он поленился.

Перелив канистру в бак, я завёл снегоход с полтычка, после чего мы поехали дальше. Направление всё так же выбирал наугад.

Через час на гребне справа показались барсы.

Шесть, а может, и семь: дальний то показывался, то пропадал за камнем. Белые звери с серыми подпалинами по хребту, тощие, без единого ремешка, шли по гребню цепочкой, длинным стелющимся ходом, на снегоход даже не оглядываясь. Дикие, стая, какие-то свои дела.

Скользнул взглядом по процессии и уже было хотел проехать мимо, как Центурион за пазухой заворочался, высунул морду по плечи и уставился на гребень.

Я посмотрел на него. И сбросил газ.

Королевский барс, вот в чём беда. Слишком приметная «вещица». Итак я превращусь в Высшего, взявшегося непойми откуда. Если к этому еще добавится барс, перел которым все остальные его сородичи склоняют головы, я стану уж слишком экстраординарной личностью. А так много внимания мне было не надо.

Остановив снегоход, я вытащил Центуриона из-под куртки и посадил его перед собой, прямо на сиденье. Он глянул на меня, потом на гребень, потом снова на меня.

— Слушай, — начал я. — Разговор у нас серьёзный.

Уши у него ушли назад на палец. Понял, что серьёзный.

— Я еду к элариям надолго и еду один. С тобой не выйдет — слишком уж ты выделяешься.

Барс не отводил глаз.

— А вон там, — я кивнул на гребень, — твои сородичи. Ты среди них главный, ты сам это знаешь. Поживи с ними, пока я не разберусь. Да и не всегда же тебе сидеть у меня за пазухой? Ты всё-таки растёшь, скоро перестанешь помещаться. Пора начать взрослеть.

Центурион молча отвернулся.

Демонстративно, всем корпусом, показав мне затылок, и сидел так минуты три так точно. Дикая стая на гребне шла не спеша, до перевала ей оставалось далеко.

— Цент.

Он чихнул, не обернувшись.

— Я не спрашиваю, хочешь ли ты. Я спрашиваю, понял ли.

Хвост дёрнулся. Один раз. Потом барс, повернув голову, задержал взгляд на моём лице, как смотрят на людей, которые говорят правильные, но в то же время крайне грустные вещи, и спрыгнул с сиденья в снег.

Пошёл к гребню, не оглядываясь. Маленький, белый, с кошку размером, почти неразличимый на фоне белого снега.

Заметили его только на гребне.

Когда передний барс встал, стая за ним смялась, сбилась. Потом первый зверь, потянув носом, раз, другой, упал в снег. Мордой в наст. Второй следом. Третий. Через пару вдохов вся цепочка лежала на гребне, срезанная одним взмахом. Центурион шёл вдоль неё с важным видом, покровительственно размахивая хвостом.

И правда, Центурион.

Барс дошёл до конца, остановился. Что-то сказал на своем, коротко, в одну ноту, после чего стая поднялась. Пошли дальше за перевал, уже вместе. Белый комок среди подпалых спин пропал за камнем последним.

Я сидел на снегоходе, пока мотор молотил на холостых.

Рука сама полезла за пазуху, туда, где было тепло, и нащупала только подкладку.

Газ я выжал не сразу.

Под вечер на однообразном пейзаже наконец показалось хоть что-то отличающееся. Из-за снежного холма выплыл чей-то небольшой лагерь, стоило мне бросить взгляд на который, как ледяное дерево в сопряжении тот же зашевелилось.

Тут же стреножил его нитью воли, отметив, что впереди находится Высший. А может и не один.

Заглушив мотор сразу, остаток я прошёл пешком, по склону, за камнями.

Костра не было: эларии в походе костров не жгут. На плоском снегу у подножия склона стояли фигуры в белом, восемь, без доспехов, без единого голубого огонька. Стояли кольцом.

Зверей при них тоже ни одного, что само по себе было странно: восемь элариев пешком, в этой глуши, без барсов. А в кольце, на снегу, лежало что-то, по чему били ногами.

Точнее кто-то.

В центре лежал эларий. Белые волосы слегка отличались от таких у сородичей — в них уже сидел иней, густой, седой. Старик, который даже не кричал, содрогаясь под градом ударов. Пытался встать, получал сапогом под рёбра, тяжело ложился и снова пытался встать.

Что происходит, я не знал, но в целом картина обычная для любых разумных существ. Хочу ли я вмешаться?

Ответ тут же родился в голове, и был он положительный.

К Элариям я вхожу чужаком, без знания традиций, обычаев и языка в конце концов. И мне очень нужен был кто-то, кто облегчил бы мне легализацию.

Из-за камня я вышел пешком, не торопясь. Несмотря на численное преимущество, опасными враги не выглядели, да и боеспособность у меня уже восстановилась до приемлемого уровня.

Заметили меня шагов с тридцати. Кольцо разомкнулось. Восемь голов синхронно повернулись, и один из них что-то резко спросил, скрежетом. Извини, дружище, не понимаю.

Вместо ответа я просто пошёл дальше.

Ледяное копьё сорвалось с его ладони первым.

Третья грань, может, четвёртая, без изысков. Долетев до меня, воплощение рассыпалось у груди мокрым липким снежком, детским. Я даже не поднял руки.

Вот теперь они дёрнулись.

Иней пошёл от моих подошв по насту волной, мимо лежащего старика. Ближние двое попытались выпрыгнуть но не смогли — ноги уже вмёрзли по щиколотку. Бой вышел скоротечным и, как я и предполагал, односторонним. Не прошло и минуты, а восемь мучителей превратились в восемь заледеневших тел.